Грёбаные портупеи

      — У-у, осторожно, папочка-блокшив на горизонте! — упрятывая в стол почти распитую банку соджу, счастливо, немного пьяно и оттого смешно произносит Субин. Такие же весёлые Чонхо и Чжучан хихикают рядом.       «Папочка-блокшив» подходит ближе, принюхивается и молча, но очень показательно стучит по стопке с новыми протоколами, успеть обработать которые нужно к обеду.       Субин делает новое «ха-ха» на это и вдруг сглатывает. У их старого корабля неожиданно крупная грудная клетка, напряжённо и красиво вздымаемая под перевязью. Или это лишний глоток соджу так мутит голову?       — Чего замолчали? — обводя всех взглядом по очереди, интересуется «папочка» — Субин знает: он прекрасно всё понял и просто смеётся.       Обычно Хан Сыну, именуемый среди некоторого состава «блокшивом» за свою относительную старость, носит китель поверх рубашки и все свои ремешки и заклёпки прячет, а тут, видите ли, разошёлся.       — Ну… А что говорить? Вид на крепкую шестëрочку. Может, даже больше.       — А? — выгибает он бровь.       Вот тебе, мать, и «папочка-блокшив». Чжучан, он человек проверенный уже, херни не скажет. Чонхо тоже не скажет, поэтому Субин их пить и позвал. Повод, правда, такой идиотский придумал: не то кто-то родился, не то умер… На деле же он просто задолбался и поцапался с кем-то, с кем сам не помнит, из дознавательного.       Ну да и чëрт бы с ним! С конфликтом. Тут вот начальство стоит, нависает даже и ничерта не понимает ни в пьянке, ни в оценках.       — Говорю, вы, товарищ майор, выглядите отлично!       — Тц, — только и произносит Сыну и облизывает губу.       Внезапно ставшему старым на фоне своих новых коллег офицеру, очевидно, до сих пор неизвестно, каким таким развлечением промышляет весь молодой состав отделения в последние пару месяцев. Форму он, конечно, носит с ними одну и ту же, да всё никак, видимо, не вникал в её обсуждения.       Что ж, добро пожаловать. Субин достаточно пьян, чтобы рассказать поподробней, и трезв, чтобы не упустить самого важного.       А тот факт, что начальству идëт ходить без пиджака, важен очень.       — Чтоб к семи, — в Субина, только придумавшего, как он будет делиться священными знаниями со старшим товарищем, уткнулся палец, — чтоб к семи, трезвый и адекватный, всё принёс мне на перепроверку, понял?       — А что это вы такие поблажки мне даëте, раз уже в курсе, в какую я…       — Тц… Да вы все, — палец успевает ткнуться в каждого, — ещё спасибо скажете, что я на ваши косяки глаза закрываю.       — И скажем, — хватаясь за «указующий перст» их блокшива, елейно тянет Субин. Уж очень хочется рассказать про новости. Аж подмывает. — Знаешь, чего скажем?       — Те…       — Те, тя, тю. Какая разница, слушай, чего скажу, — Субин резко тянет Сыну на себя, опрокидывает его на стол и уже в лицо шепчет: — Вашему офицерскому высочеству сделали очень и очень сомнительный комплимент, с которым я, конечно же, вынужден…       — Субин, может не надо?       Надо. Сейчас Субину очень надо. Поэтому в резко протрезвевшего Чжучана опять тычется палец, уже не начальника.       — …согласиться, потому что вы знаете кто?       — Куда интереснее знать, кто ты, раз решил старшего по званию, да ещё при исполнении, прижать к столу.       — О-о, это я ещё не начинал. — Фантазия у Субина что надо: можно хоть прижатым, хоть отжатым, хоть выжатым представить кого угодно вплоть до Папы Римского. А уж посмевшего ему, пьяному и смелому, являться без кителя «папочку-блокшива» — так и вовсе всё сразу.       — Субин, мы… пойдём, да?       — Мы пошли, Субин.       А Субину уже хоть лесом все катятся — интереснее то, что прямо перед носом. Лежит, сопит, никуда не рыпается и только, очевидно, готовит второй десяток рапортов на его увольнение.       Тем интереснее!       — Чего замолчали, товарищ майор?       — Жду, когда начнёшь? — И снова эта бровь, ползущая вверх с таким всепонимающим и равнодушным спокойствием, что хочется взвыть. Это в смысле, это что, это какого хрена? Где буря эмоций? Где взрыв? Страх? Презрение? Что-нибудь.       Субин теряется и, может, даже слишком заметно, ослабляет хватку.       Хан Сыну улыбается, убирает от себя его руки совсем, отряхивается — его длинные пальцы всё ещё очень красиво смотрятся на портупее, — и только затем окончательно встаëт со стола.       — Итак, сержант, что вы там собирались мне рассказать? — он разводит руками и улыбается. Чертовка. — Я весь во внимании.       — Уже ничего, забей… Хотя нет, чего: без пиджака лучше.       — Ну-ну, Субин, ну-ну.       И прежде чем Субин либо окончательно опьянеет и продолжит, либо протрезвеет и извинится, Хан Сыну уходит, а уже за дверью громко и отстранëнно напоминает, что протоколы ждёт к семи.

***

      Нести протоколы на перепроверку Бëнчан не хочет. Донмин, к несчастью, тоже. Эти два вижуала, словно два голубка, вообще старательно делают вид, что его не слышат, и воркуют что-то на своëм, красивом.       Или трезвом.       Субин их презирает. Чисто так, дружески.       Но идти со всеми своими бумажками к начальнику самостоятельно всё равно отказывается.       И через двадцать семь минут тот приходит сам.       Пиджака всё ещё нет, ремни разболтались, а рубашка… либо ей нужны новые пуговицы, либо Сыну — новые пальцы, чтобы нормально её застëгивать. При этом он ещё и вспотевший — ткань липнет к телу, топорщится складками на груди и безбожно просвечивает.       Ну правильно, Хан Сыну, топить коллег в собственной слюне — так топить основательно!       Будто мало Субину предыдущих шести часов осознания своего плохого мнения о «блокшиве» было.       — И где мои отчëты? Или ты подумал, что если протрезветь, то можно ничего и не нести?       — А где моя детская невинность? — очень, очень тихо и хрипло отзывается Субин.       — Что, прости?       — Говорю, на столе… Я тут это… Мы это… — Всё спирать на Бëнчана или на Донмина?       А лучше на обоих. И на магнитные волны. И молодость…       — Пожалуй, обойдëмся без молодости.       — Субин, — стукнув о стол руками и вновь наклонившись, точно жизнь ничему не учит, угрожающе спокойно зовëт Сыну, — ты что, до сих пор пьян?       — Ох, если бы.       — Тц.       Видно, не рискуя больше оказаться прижатым к столешнице, Сыну отстраняется и идёт к двери, точно его тут и не было.       Вот только напоследок он говорит что-то, из-за чего сделать его присутствие незаметным больше не выйдет:       — И чтоб ты и твои друзья знали: у меня семь. В кителе.

***

      Следующие три дня Субин не живёт — выживает. Молится всем известным богам, чтобы избежать встречи с начальником, бегает по туалетам раз в час и как никогда тщательно перебирает бумаги, разносить которые по нужным картотекам всё равно вынуждает в итоге Бëнчана. Это его вина, что знал и о выпивке, и о Сыну, и обо всём вместе взятом, и никому ничего не сказал.       Ну, возможно, совсем немного это вина и самого Субина… Но только немного, и за это немного он получил выговор. Правда не от «папочки», что даже странно. Кто-то из коллег сыграл на опережение и настучал. Естественно, бумажка так и так оказалась на столе Сыну и, наверное, только поэтому осталась лишь бумажкой вне его личного дела.       Щедрость — удел старых кораблей, не иначе. Или сексуальных начальников…       — Щедрость — удел богов, царей и героев. И сделаем вид, что что-то из этого и есть «старый корабль», — голос, что примечательно, не майора. По крайней мере, не того майора. Но тоже знакомый.       Субин оборачивается, видит в проёме со стаканчиком кофе в обнимку Сонхва и даже улыбается — тот вежливо вышел из своего кабинета, чтобы поздороваться.       — Х-х… Вы мне лучше вот что скажите: почему с кителем? Почему?       — Он без рубашки был.       По коридору проходит Сан, мокрый с дороги и уставший, вне контекста тычется Сонхва в плечо и отбирает его стаканчик с кофе. Несколько секунд молчит, потягивая горячий напиток, жмурится… Сонхва выглядит самым счастливым начальником отдела из всех, что встречались Субину.       — Не буду мешать, — пребывая где-то между необъятным шоком от обстоятельств общения Сонхва и Сыну и братским умилением от близости всё того же Сонхва и Сана, шëпотом произносит Субин. И только после этого трогается с места.       Нет, он не пьян. Да, он помнит о профессиональной субординации. Но чёрт возьми! Ему критически важно знать, почему начальник ходил без рубашки и как это выглядит.       — Открыто, — малозаинтересованно впускает Сыну, и пользуемый его безразличием Субин проникает в кабинет.       — А теперь можно закрыть? — шепчет он, наблюдая взглядом сгорбленную над лампой стройную фигуру майора. И вновь без верха.       Ремешки Сыну не то жмут, не то как-то ещё мешают, но болтаются вновь «не по уставу» на плечах и даже немного бьют по столу.       Устал, что ли?       — Можно и закрыть, — соглашается Сыну, поднимая голову от бумаг.       Ну точно устал: глаза немного припухшие, красные, улыбка виднеется лишь в уголках, а виски вновь вспотели. Обнять и плакать.       Вот только Субин пришёл отнюдь не за сочувствием и соплями. У него есть вопрос, который он умрёт, но озвучит.       Прекрасно понимая все свои косяки за последнюю неделю, он уже мысленно плюсует к ним и вопрос об увольнении по собственному, но волнующую здесь и сейчас тему всё равно поднимает:       — Как так вышло, что Пак Сонхва видел вас без рубашки, но в кителе?       — А ты нет? — уставший он или нет, но улыбается теперь как негодник. И хрен ты скажешь, что госслужащий. Начальник к тому же.       — Именно так, требую справедливости.       — Справедливости? Хорошо, — Сыну достаёт из принтера небольшую стопку чистых листов, вытаскивает из какого-то ящика ручку, кладёт перед собой, а сам закидывает ноги на стол и откидывается в кресле. — Вот бумага, пиши объяснительную за распитие алкоголя на рабочем месте, объяснительную за неуставное обращение, за жалобы на тебя от коллег…       — Хорошо, я понял.       На хуй справедливость — вот что понимает Субин и идёт присесть. Только вот ни разу не за написание оправданий себе.       Он подходит к Сыну и очень обиженно садится на его бëдра, проверяя, достаточно ли тот уверенно держит ноги на столешнице. Достаточно.       — Итак.       — Тц, — с усмешкой произносит Сыну. У него, если присмотреться — Субин присматривается, — вновь рубашка не на все пуговицы, и острые ключицы весьма и весьма уверенно привлекают внимание.       — А вы, я смотрю, и не против.       — Против чего?       Действительно. Обычное ведь дело.       Есть ли что-то, к чему этот мужчина относится не с таким спокойствием? Минет там, может, или ещё что?.. Стоит проверить только любопытства ради.       — Раз ничего, то предлагаю вернуться к нашему разговору? — Субин кладёт руку на открытую ключицу и ведёт вдоль неё, ещё сильнее оттягивая рубашку. — Что там насчёт вашей формы и критически высоких оценок Пак Сонхва?       — Великовата стала, на переделку отдавал.       Сыну игнорирует приставания изящнее, чем правительство игнорирует глобальное потепление, говорит равнодушно, но с улыбкой. От одного лишь его спокойного поведения Субин буквально заводится. Снова. Прижать к столу, что ли? Снова. А лучше к креслу, чтобы и ощущение новое испытать, и очевидную разницу в росте не выдавать. Чтобы и ключицы были наружу, и грудь, на которую уже хочется вылить немного холодной воды, чтобы стояло не только у Субина.       — И какая, — Субин наклоняется к лицу «блокшива», смотрит в его лишь немного подëрнутые возрастом складки у глаз, в его широкие растянутые улыбкой губы, в него всего целиком, такого нестарого, сильного, равнодушного… С уверенной семëркой из девяти встречающихся, — связь? Спрашивал у него совета?       — Не у него. — А как же ответ в духе: «А должен был у тебя?» Где он?       Субин неодобрительно качает головой на навыки начальника к флирту и наконец делает желанную гадость: кусает Сыну за достаточно обнажившуюся крупную шею. Прямо в родинку чуть ниже кадыка.       Сыну вздыхает и запускает руку в его волосы, приподнимая при этом бровь. Ох и чëрт же.       Кто-нибудь уже пробовал публично отменять их отделение? То оперативники в подвязках поверх формы, то следователи с лицом с обложек, то начальство вот… не отстаёт.       — Надеюсь, дверь ты всё-таки закрыл?       — Надейся… Сначала объяснительная на моё имя по поводу рубашки.       — Неугомонный, — улыбается Сыну. — Я похудел, всё велико, решил сфотографировать себя и китель и спросить вердикт у сестры. Её зовут Сонхва. Улавливаешь связь?       — Ты прямо как Сынмин.       — А что с ним?       — Да так, — Субин цепляется зубами за шею, заставляя обращать внимание лишь на себя, трëтся бëдрами в попытке показать масштаб проблем и тихо понимающе мычит. — Хочу компенсацию и пить.       — Компенсации хочу я, а пить ты можешь… — взгляд указывает на кулер в конце кабинета.       — Могу, — соглашается с ним Субин, пропуская остальное мимо ушей, — но не буду. Хватило мне выпить, да? Хочешь, лучше спою для тебя?       — Лучше не стоит. — Сыну наконец обнимает Субина, прижимая поближе к не то чтобы заметно большой рубашке. Даже наоборот, она будто бы мала, но какая разница? Правильно, никакой.       Поэтому Субин только удовлетворенно ëрзает на ногах Сыну, улыбается и готовит план по обливанию начальника водой из кулера. Только обливанию. Пить, пожалуй, действительно хватит.