Чернобог

      Патрис Ирондель оказался более молодой копией Симона, что, учитывая его происхождение, Афанасия ничуть не удивило. Среди колдовских родов фамильное сходство было широко распространено. Им славились и Берзарины — разве только Фёдор Яковлевич, покойный отец Афанасия, имел большую ширину в плечах и голос дюже громкий. А так — чёрные волосы, точёный профиль, избела-серые, «сорочьи» очи — те приметы, которыми Афанасий так гордился, передались ему вместе с силой стрибога-ветрогона. В Патрисе же угадывался семаргл. Фретция после нескольких веков инквизиции не могла похвастаться сильными колдунами — скоморохи и стрибоги оказались тут выжжены подчистую. Остались жить лишь затаившиеся среди простых смертных дажди и семарглы — не имеющие могущества, но умные, деловитые, проницательные. Так и Патрис Ирондель, невысокий, изящный юноша несколько болезненного вида, одетый аккуратно, хоть и скромно, взглянул на подошедшего графа внимательно и изучающе. Роговые очки, по-видимому, также составляли наследие семарглов: семейная любовь к книгам и, как следствие, близорукость. Патрис обнажил голову и учтиво поклонился, Афанасий ответил ему тем же. При ближайшем рассмотрении у Иронделя-младшего оказались русые шёлковые волосы, прелестные розовые губки и необычные серо-зелёные глаза. Ещё у Симона Берзарин отметил в глубине выцветших от старости глаз зеленоватые крапинки, у Патриса же они играли, будто листва в прохладном сумраке леса. «Очень приятный молоденький юноша, — заключил про себя Берзарин. — Поистине интересно, что он расскажет такого возмутительного о собственной сестре. Иначе зачем бы называть её полоумной?» — Реми поведал мне, вы заключили сделку с отцом? — уточнил Патрис. — Признаться, да, я настроен решительно, — прогуливаясь вдоль канала, поведал Афанасий. Он припомнил духа Иронделя и про себя отметил их сходство с хозяином. Такое часто случалось с духами, как с животными — со временем они приобретали качества своих господ. — Вот как, — Патрис поиграл тросточкой, — не был бы я на вашем месте столь уверен в правильности выбора, граф. — Отчего же, милейший? — Моя сестра — взбалмошная, дурно воспитанная особа, и к тому же, то ли глупа, как пробка, то ли вовсе не от мира сего.       Берзарин, слыша такую нелестную характеристику Анны-Луизы, от души рассмеялся. — Неужели с ней всё так скверно? И вы хотите предупредить меня? — Именно, именно предупредить, — Ирондель-младший чеканил шаг. — От принятия поспешных решений. Отец заинтересован в средствах, и это объяснимо, мы небогаты. Но предлагать столь знатному колдуну, как вы, порченый товар! Он даже с собаками себе такого не позволяет!       Этот чудесный юноша умел веселить, что Берзарин сразу и по достоинству оценил. — Вы милейшее существо, месье Ирондель, — признался граф. — Но позвольте, ведь мы говорим о вашей родной сестре! Обыкновенно молодые люди стараются выгородить сестёр перед женихами, а не выдавать их тёмные стороны. — Я лишь хочу, чтобы вы не попали впросак с наследником. Говорят, некие черты нрава могут быть переданы ребёнку и от матери. Я опасаюсь предположить, что за качества способна передать вашему сыну Анна-Луиза, и как они в дальнейшем повлияют на его судьбу. — Но у меня есть достаточно веские рекомендации от Вия Балясны. Он сам изъявил желание стать посредником в сделке между мной и вашим отцом. — Месье Яхонтов не жил с Анной-Луизой с младенчества, — холодно отрезал Патрис. — В этом отношении ему повезло куда более, чем мне. Говорю вам, как человек, знающий её — она сущее чудовище, порождение греха и беспутства! «Не большее, чем я», — про себя добавил Афанасий, вслух же сказал: — Дорогой Ирондель, ваши оценки Анны-Луизы приводят меня в замешательство. Но мне бы хотелось более тщательно разобраться в вопросе. Это возможно сделать? — Безусловно, я бы сказал, нужно, и очень легко! — отвечал Патрис. — Я могу вас свести с ней, инкогнито, разумеется, и вы сами убедитесь, насколько я неголословен. — Инкогнито? — переспросил Афанасий. — То есть, под иным именем? — Да, вы можете представиться моим другом, скажем, по службе. Ваш фретцийский безупречен, — тут Берзарин польщённо поклонился, — я нахожу вас человеком сдержанным и аккуратным. В непринуждённой обстановке моя сестра обязательно выдаст свои многочисленные пороки. — Это хорошая идея, месье Ирондель, — оценил Афанасий. — Я соглашусь с вашим планом. Вы правы, было бы неблагоразумно не познакомиться с будущей... с Анной-Луизой. Благодарю вас за предупреждение и хлопоты, я понимаю, что вам затруднительно было обращаться ко мне с подобным. Но, уверяю вас, я очень вам признателен.       На том они и распрощались. Берзарин придумал себе имя: Тимоте ЛеВан¹. Имя Тимофей² всегда ему нравилось, и он искренне жалел, что отец назвал его Афанасием³. В бессмертие Берзарин не то, чтобы не верил — не видел в нём смысла. К чему быть бессмертным, если твоя душа порочна? А вот чистота и богобоязненность его всегда привлекали, хоть он и не мог в полной мере развить у себя эти драгоценные качества натуры. Сила препятствовал, так оправдывался Афанасий. Но в решении сложных задач Берзарин часто спрашивал себя: а как бы ты поступил по совести? И действовал в соответствии с тем, что думал. Вот и теперь совесть подсказывала Афанасию, что забрать жизнь девушки, пусть и непристойной глупышки, даже с нею не знаясь — не по-людски. «Знакомство ни к чему меня не обяжет, — определил граф. — А меж тем, быть может, там и впрямь жалеть не о чем, если она так дурна, как говорит её брат?»       Исполненный сомнений и переживаний, Афанасий постарался успокоиться, и почти пришёл в благодушие, когда Дёмушка вечером отвёл его в прославленную люжанскую оперу. Правда, опосля Тиронов потянул друга в публичный дом, и на все отказы только приговаривал: — А как же ты собираешься со своей избранницей любиться? Поучился бы наперво по распутным девкам прыгать, а там, глядишь, и на ней умельцем окажешься, не только на Вие. — Дёмушка, бога ради! — еле вырвался от него Берзарин.       Назавтра, согласно предварительному сговору с Патрисом, граф вновь отправился во владения Иронделей. Опасаясь наткнуться на отца семейства, он дождался сына в акациевой роще неподалёку от поместья. Патрис выглядел решительным и взволнованным. — Она сказала, что соберёт лошадь и приедет, нам нужно немного подождать. — Она — «амазонка»⁴? — с восхищением спросил Афанасий. — Бестолочь, — бросил Патрис, кривясь. — Никакого нет изящества в ней, ни манер, ни обходительности. Пристрастия плебейки.       Тут мимо мужчин резвым аллюром пробежала свободная от упряжи гнедая в яблоко лошадь и скрылась в роще. И пока оба смотрели ей вслед, со стороны поместья прискакала ещё одна — тоже в яблоко, но серая, дахрийская. На её широкой спине восседала худенькая, хрупкая на первый взгляд, как бабочка, девушка. Афанасий ахнул, видя её манеру езды. Обдуваемая ветрами юбка платья колыхалась, как пиратский парус, тонкие ножки в кружевных панталонах крепко держались за бока кобылы с обеих сторон, и это притом, что та гарцевала непосёдланной. Граф пришёл в смятение. Не привыкший к таким зрелищам, он раскраснелся и, стыдясь увиденного, прикрыл глаза полем цилиндра. — Анна-Луиза! — прикрикнул на сестру Патрис, задирая голову и щурясь от солнца. — Что за посадка, где твоё седло, и что всё это значит?! — Нини опять убежала из левады! — прощебетала звонко девушка, поправила ленточки на шляпке. В ногах её лошади крутилась одна из тех собак, что разводил Симон. Она зарычала и вздыбила загривок на незнакомца. — Сигна, нельзя! — прикрикнула девушка на собаку. — А моё седло, милый братик, папа́ продал, чтобы оплатить услуги учителя игры на фортепиано для девочек. — Безобразие! Анна-Луиза, в каком виде ты показываешься перед гостем? — Братик, я должна вернуть Нини, пока с ней не случилось плохого, — Анна-Луиза подстегнула свою лошадку, и та поскакала в сторону дальних полей. — Ну вы видели её? — махнул рукой Патрис. — Вот, это всего лишь малая часть её выкрутасов!       Афанасий промокнул лоб платком. Серая лошадь со своей непослушной всадницей мелькали в полях. Анна-Луиза крепко держалась (и не скажешь ведь, что в седле!) верхом, уверенно досылала кобылу и преодолела почти полверсты, только вторая лошадь, слабо заметная тёмная точка, всё равно стремительно двигалась от поместья. — Сложно ей будет поймать Нини, — скептически заметил Патрис. — Она в два с половиной года уже такая резвая. Отец готовит её к продаже, и я уверен — эта кобыла подойдёт самому придирчивому всаднику. — Что ж, — усмехнулся Афанасий, — в таком случае, допустить несчастье с Нини было бы преступно, как вы считаете?       Патрис непонимающе глянул на спутника, но тот отдал ему цилиндр, трость и сюртук и, подумав заклинание обращения, взвился ветром. Ирондель закрылся от дорожной пыли, поднятой стрибогом, тогда как Афанасий уже вовсю мчал к полям, пугая стрекоз и ласточек и оставляя в травах недолгий серебристый след. Он нагнал Анну-Луизу. С воздуха казалось, что девушка на серой лошади стелется над землёй, а чёрные ленты её шляпки — раздвоенный ласточкин хвост. Они скакали во весь опор, но колдун легко оставил их позади, поиграв ленточками и гривой, и устремился к Нини. Гнедая кобыла впрямь оказалась недурна. Круглая, лоснящаяся, с крепким крупом и длинной шеей, она летела, вольная, как туча, поди догони такую! Зная толк в лошадях, Афанасий сразу захотел заиметь себе Нини, и решил спросить цену у Симона. Но сперва норовистую негодницу нужно было вернуть хозяевам. Афанасий ещё в полёте смекнул, что у него с собой нет ничего, чем можно остановить лошадь — ни верёвки, ни кушака, и потому, приблизившись к пушистому уху Нини, он зашептал старый заговор: — Царь Давид, царь Соломон, ты был кроток и смирен. Так бы и мой табун копытами не махал, меня наземь со спины не бросал. Губы, зубы, ключ, замок, язык.⁵       Нини зафыркала, замедлилась, перешла на размашистую рысцу, а потом и вовсе остановилась. Афанасий развихрился в человека, дабы не выдать себя перед Анной-Луизой, прихватил кобылу за гриву и принялся, как ни в чем ни бывало, отшагивать. Анна-Луиза подскакала и удивлённо воскликнула, никак не ожидав увидеть в поле братова приятеля: — Боже мой! Что вы здесь делаете? — Я поймал вашу лошадь, — не сдержался от скромной улыбки Берзарин. — Благодарю вас, — Анна-Луиза спрыгнула с серой кобылы и надела на Нини прихваченную уздечку. — Ах, Нини! Какая же ты безобразница! Зачем ты убежала?       Девушка поглаживала беглянку по тёмной морде, а Нини фыркала и трясла ушами — на неё уже начали садиться слепни. — Она любит свободу, — Афанасий похлопал кобылу по холке. — Все любят свободу, месье.       Анна-Луиза подняла на Берзарина веснушчатое личико и улыбнулась так кротко и нежно, будто вовсе не она всего минуту назад неслась через поле без седла карьером. Глаза у неё оказались под стать Иронделям — та же мерцающая зелень в сером сумраке лесных теней. Только в зелени этой теперь переливалось июньское солнце, и она казалась Афанасию игристой, подобно молодому вину. «Негоже так долго разглядывать девицу, — подсказало чувство меры, — поди, ей неловко станет».       Но тут искорки в глазах Анны-Луизы заиграли пуще прежнего, и она, будто от избытка душевного света, рассмеялась, потом, правда, опустив ресницы. Афанасий вдруг понял, что тоже улыбается, и спохватился: он вёл себя с юной особой очень невежливо. — Прошу простить, я не представился — Тимоте ЛеВан, — с губ чуть не сорвалось неосторожное «граф». — ЛеВан — «ветер»? Так вот как вам удалось догнать Нини! — пошутила Анна-Луиза, а у Берзарина, признаться, зашлось сердце от боязни оказаться раскрытым. Но девушка всего лишь кокетничала с ним. Он успокоился. — Быть может. Ваш брат предложил мне загородную прогулку... — И не нашёл ничего уместнее, чем притащить в родимую лачугу! «А она бойка на язык, — пометил себе Афанасий. — И, кажется, остроумна». — Что вы, Анна-Луиза, мне у вас очень нравится.       При этих словах Сигна вновь предупредительно зарычала. Графу ничего не оставалось, как и собаке послать усмиряющий заговор. — А вы видели нашу псарню? Отец разводит фретцийских гончих, это одни из самых быстрых собак на свете, — Анна-Луиза, прибрав в повод двух кобыл, принялась пробираться через траву к дороге. Подол её платьица путался в колосках, и Афанасий видел, что ей неудобно. К тому же серая кобыла быстро прижала уши на Нини и попыталась куснуть ту за морду. Берзарин решил спасти положение. — Не возражаете, если я сяду верхом на гнедую? — он подал руку, чтобы забрать поводья. — Ноктюрналия не очень смирная, — предупредила Анна-Луиза, — и только недавно научилась ходить в поводу. — Ничего страшного, я опытный всадник, — не переставал улыбаться граф. — Как будет угодно, — склонила головку девушка, — тем более, если она вам далась в полях. — Благодарю.       Заговор на лошадь работал отлично, и Афанасий ничуть не боялся запрыгнуть на Нини. Со спины кобыла оказалась мягкой и удобной. Анна-Луиза тоже легко забралась на свою серую и на сей раз свесила ножки в одну сторону, как и подобает приличным дамам. Афанасий еле смог оторвать взгляд от виднеющейся из-под подола платья изящной щиколотки в кружевном панталончике и простом сельском сапожке. — Сигна также одна из собак вашего отца? — Афанасий кивнул на мелькающую в полях гончую. — Да, но Сигна, скорее, моя собака. Ей уже двенадцать лет, но она всё ещё резва. — Прекрасная собака и прекрасные лошади! — похвалил животных граф.       Анна-Луиза на его слова потупилась и зарделась так, словно комплимент сделали ей. И Берзарину тоже стало неловко. «Что ты творишь? — напомнил он себе, — Опомнись. Ты же находишься здесь ради того, чтобы...»       Он сморгнул слишком жуткие мысли. Анна-Луиза грациозно раскачивалась на шагу и перебирала в пальчиках светлую гриву лошадки. — А как зовут вашу красавицу? — ради поддержания беседы спросил Афанасий. — Куколка, — ответила Анна-Луиза. — Куколка, какая прелесть, право слово! — воскликнул Берзарин. — Ей очень идёт это имя.       Девушка смущённо улыбалась, искоса, недолго взирая на графа, и тут же опуская взгляд. Всё же, Анне-Луизе оказалась свойственна и скромность. Нини была поймана, и бойкая в исполнении неотложной задачи дочка Иронделя начала стесняться нового знакомого. Её рябые от солнца щёчки зарделись, а ресницы трепетали — точь-в-точь, как у благородных и пристойных девиц на балах. Афанасию и самому было неудобно перед ней, потому они доехали до Патриса как два юнца, донельзя смущённых обществом друг друга. — Анна-Луиза, — Патрис постарался выглядеть сердитым, — я привёз вам сладостей, но их получат все девочки, кроме тебя! — Зачем так жестоко, друг мой? — вступился за старшую дочь Берзарин. — Когда сбегает молодая лошадь, стоит действовать быстро! На мой взгляд Анна-Луиза поступила верно. Послушайте, мне понравилась Нини. Я бы поездил на ней ещё, если вы не возражаете, и, возможно купил бы её для себя.       В серых глазах Иронделя мелькнула едва различимая досада. Он вернул графу его вещи и, поправив очки, тихо сказал: — Я не возражаю, Ноктюрналия — лошадь отца. Думаю, он охотно продаст вам и... Её. Охотно продаст вам её, — поправился юноша. — А я покажу месье ЛеВану то, что она умеет! Можно, братик, можно? — Анна-Луиза спрыгнула с Куколки и пристала к Патрису. — Можно, — сдержанно кивнул тот. — Если месье ЛеВан пожелает обрадовать нас очередным визитом. — С большой охотой.       Афанасий помог довести лошадку до конюшни и, не заходя к Симону, сердечно распрощался с его старшими детьми. То, как ласково Анна-Луиза обвила шею Патриса, и то, как неохотно брат при этом сдержал улыбку, наглядно показало Афанасию — между ними царят взаимопонимание и дружба. «Бедный мальчик решил оговорить сестру, чтобы спасти её, — посетила разум догадка. — Ох, граф, что же ты, к чертям собачьим, делаешь? Она же прелесть. Милая и добрая девушка». — Милая и добрая девушка, — повторял Афанасий под стук копыт, пока трясся в карете дорогой в город. — Милая и добрая.       Вечный цензор-совесть кричала графу в тот момент: «Палач! Кровопийца! Отступись от несчастных детей, купи лошадь и убирайся домой, пока не содеял непоправимого!»       Долг перед Вием и родом гласил: «Не эта, так другая. И она тоже будет доброй и милой. Будь решителен, колдун, смотри в грядущее».       А глупое, безрассудное сердце заполошно трепыхало в груди и требовало приехать сюда ещё, прокатиться вскачь по полям, поиграться ленточками и послушать заливистый птичий щебеток...