Чернобог

1830 год, июнь, пригород Люжана, Фретция.       После мягкого перелёта на духах карета казалась тряской и медлительной коробчонкой. Но что поделать — не являться же к почтенному отцу потенциальной невесты, как невежественный олух, верхом на Ерёме! Афанасий решил представиться в наилучшем виде и оделся соответственно положению. Теперь же его донимала одна мысль — чтобы моднейший приталенный сюртук и блестящий цилиндр-дымоход не провоняли свиным навозом, которым несло в окна прямиком из сельской пасторали. «Знал ли Силушка в какую дыру отправляет своего верного слугу? — про себя вздыхал Афанасий. — Мудрено представить, что в просвещенной Фретции, да и недалеко от столицы встречается подобное захолустье. Верно поступил Дёмушка, оставшись дожидаться на постоялом дворе».       Афанасий уговорил князя Тиронова составить ему компанию в поездке ради укрепления решимости. Боялся, что не хватит духу загубить жизнь невинной девицы, пусть и не самых лучших личностных качеств. И пока Берзарин понуро раздумывал о предстоящем, его карета остановилась у потрепанного жизнью имения. Афанасий соскочил на землю и тут же угодил начищенной до блеска туфлей в свежий собачий помёт. Брезгливо потряс ногой и кликнул: — Ерёмушка, друг, оботри!       Синий фамильный дух, доставшийся Берзарину ещё от деда, легендарного Вия Балясны Якова Викентиевича, тотчас припал к туфле и обчистил её бархоткой. — Что за место? — бормоча сам себе, Афанасий промокнул лоб платком. — И где искать хозяина?       Он заметил калитку в покосившемся заборе и, попытавшись приоткрыть, чуть не свернул её со ржавых петель. На скрип мгновенно примчалась свора крупных собак: пепельно-серых, поджарых, на тонких ногах, и принялась облаивать графа. Тот припомнил, что обнищавший Ирондель в последние годы имеет доход почти исключительно с продажи лошадок да псов для охоты. Граф оценил небывалую красоту этих самых псов, хоть они и были очень сердиты. Однако, такой приём Афанасию не пришёлся по душе, и он набрал в грудь воздуха, чтобы выдуть несносных тварей. Но тут дверь потемневшего от времени дома распахнулась, и сгорбленный мужчина с клюкой замахнулся на свору. — Sors de ma cour, bête puante!¹       Берзарин, слыша эту неслыханную грубость в свой адрес, побледнел и замер. И пока он раздумывал, что ему делать — то ли попросить злобного старика объясниться, то ли приготовиться к поединку, тот запустил клюку в самого крупного пса. Клюка пришлась тому по хребтине, едва не задев ногу графа, пёс, жалобно взвыв, бросился наутёк. За ним ринулись остальные и скрылись в пристройке. Симон Ирондель, его Афанасий узнал по чертам с показанного Силой портрета, нацепил на нос пенсне, и, вскинув узловатые руки в радушном жесте, поковылял встречать гостя. — О, бог мой, покорнейше прошу прощения! — его тон моментально сменился на дружественный, как только он понял, кто стоит перед ним. Берзарин немного отступил, когда старик поднял свою клюку, но тот благожелательно и заискивающе уставился на гостя через сильно увеличивающие стекла пенсне. — Граф, мне чрезвычайно приятно, что вы удосужились посетить моё скромное жилище. Эти собаки напрочь от рук отбились, а у меня подагра, да такая, что все кости ломит. Афанасий не без опаски пожал протянутую ему грубую руку. — Вы не пробовали одолень-траву, месье Ирондель? — участливо спросил он. — О, как не пробовать! — воскликнул фретцуз. — И её, и толчёный коготь василиска, и припарки с молоком индрика — всё без толку. От старости спасения нет, многоуважаемый граф Берзари́н, — он произнёс имя графа на свой манер, с ударением на последнем слоге. — Мне искренне жаль, — Афанасия уже вовсю вели по каменному двору, столь же плешивому от прорастающей сквозь кладку травы, как и голова его владельца. — Довольно обо мне! Как прошло ваше путешествие, граф? — Прекрасно, благодарю вас. — Афанасий отдал цилиндр и трость подбежавшему слуге и зашёл в дом.       В контрасте с разрухой на дворе, тут оказалось ухоженно, хоть и бедно. Было видно, что семья Ирондель старается поддерживать благородный статус несмотря на трудности. В воздухе витал аромат свежего сырного пирога, где-то гремели посудой и звучало фортепиано, ветхий слуга, под стать своему хозяину, ощипывал забитого гуся. — Вы нашли место, где остановиться? В Люжане есть несколько приличных постоялых дворов, но я мог бы предложить вам комнату. — Благодарю вас, не стоит беспокойства, — легко поклонился граф, осматриваясь и находя семаргла не таким гадким, как на первый взгляд. — Предпочитаете безотлагательно обсудить детали сделки? — догадался Ирондель, видя неуют респектабельного гостя. — Если вам угодно, я готов, — постарался ровным тоном заверить семаргла Берзарин, хотя внутри у него всё сжалось. Но, в самом деле, не подводить же Силу из человеколюбия! «Колдун ты или инок?» — подбодрил сам себя Афанасий, перебирая перчатки в пальцах. Ирондель завёл его в кабинет и попросил одного из слуг принести вина. — Урожай позапрошлого года, — объяснил он, — с моего лучшего терруара. К сожалению, теперь уже единственного, но и его придётся продать, если и нынешний год не выдастся плодоносным. Разруха в стране после этой революции — будь она проклята — лишение титула и части родовых земель, ах, граф, история наша печальна и поучительна. Если бы я знал, как рано болезнь отберёт у меня силы, я не наплодил бы столько детей. — Их у вас восемь? — граф грациозно разместился в скрипнувшем кресле, пытаясь не думать о том, что от любого неосторожного движения может очутиться на линялом ковре. — Да, с сыном восемь. И моей Мари вздумалось оставить нас с детьми при рождении младшей дочери. Сесили всего четыре года. — А Анне-Луизе? — нервно спросил граф. — Восемнадцать, сударь мой, уже почти старуха, — скрипуче рассмеялся Симон Ирондель. — Её давно пора приладить к делу. Иначе зачем вы здесь, не так ли? — Именно, — раздул тонкие ноздри Афанасий. — Князь Яхонтов — мой давний друг и покупатель собак, — продолжал улыбаться Ирондель через окуляры пенсне. — Мне очень польстило его предложение устроить ваше счастье, любезный граф. — Равно, как и мне, — Берзарин потупился и снова помял перчатки. — Так вы готовы купить Анну-Луизу за сумму, указанную в письме князем? — продолжил наступление семаргл. «Он говорит о дочери, как о собаке», — мелькнула в голове Афанасия мысль, сделавшая его межбровную морщинку чётче и глубже. — Все верно. — Тогда прошу, — Симон подвинул ему нотариально заверенный листок. — Я подготовил свидетельство о покупке и поставил в известность Верховный Шабаш. Вы желаете посмотреть товар? «Боже-Стрибоже, какой ужас, — металась душа, — что я делаю? Душегуб, подлец, неужели я поставлю сигнатуру Берзариных на этот отвратительный документ?»       Перед глазами встало прищуренное лицо Силы в отблесках жаркого камина. «Не манерничай, Фоша. Ты хорошо поступишь в отношении всей их семьи. Лучшего повода зачать не найдётся, поверь мне».       Охти Господи. Обложили со всех сторон.       Афанасий постарался, чтобы подпись на документе смотрелась ровно и красиво, хотя от переживания едва мог различить нужную строчку. — Что ж! Поздравляю вас с прекрасным приобретением, сударь! — воскликнул фретцуз и потряс руку поникшего Афанасия. Тот сидел так, словно ему самому только что зачитали смертный приговор. — Месье Ирондель, — пробормотал он. — А ваша дочь знает о нашей договоренности? — Ах, к чему ей? — довольный благосклонностью судьбы, возразил семаргл. — Узнает, как только деньги поступят на счёт и вы, милейший зять, решитесь на действия. У неё в голове пустота: ветер и ласточки! «Ветер и ласточки, — звенела кровь в ушах от чувства вины и непоправимости содеянного. — Ветер и ласточки».       По словам Симона, его дочь находилась в поле с крестьянами, объезжала молодую кобылу. Сила не обманул Берзарина. Многие хозяйственные работы Иронделям приходилось исполнять самим. Афанасий утешал себя тем, что, выкупив жизнь старшей девочки, обеспечил мало-мальски достойное будущее её брату — молодому юристу, только закончившему университет, и шести сёстрам. Это был благодетельный поступок. Если уж сына нельзя зачать без жертв, то пусть эта жертва не станет напрасной. Так думал Берзарин, опустив подбородок на трость и грустно отслеживая виражи бойких ласточек в высоком небе. «Ирондель ведь тоже переводится, как ласточка», — припомнил граф.       С победой и мрачным настроением он возвратился в Люжан. — Ну что, любезный мой, провернул ты дельце? — встретил его в номерах Демьян Максимович. Естественно, не один, а в компании двух пышногрудых полуодетых простушек. — Козетт, Жийона, моему другу невесело, а ну-ка, взбодрите его! — Дёмушка, бога ради! — попятился от наступающих на него нимф, как давеча от собак, Афанасий и удрал в соседнюю комнату. — Ну что ты, что кусаешься? — Демьян нарушил его уединение. — Ещё скажи, голубчик, что на попятную пошёл. — Нет, — Афанасий сбросил туфли и улёгся на постель. — Тьфу, от тебя псиной разит! И... Скотиной какой-то! Афонюшка! Ты бы ванну принял, — пристыдил его Тиронов. — Да сейчас, — Берзарин перекинул рубиновый перстень с пальца на палец, и к нему явился дух. — Ерёма, будь другом, нагрей воды барину. — Будет сделано-с! — отчеканил Джермаль и удалился исполнять поручение. — Так что? — в манере фехтовальщика продолжил наседать Демьян. — Мне есть, чем порадовать Вия? — Я сам порадую, — Берзарин расстегнул пуговицы жилета. — Да, я сделал... Это. — Горжусь тобой! — хлопнул его по плечу Демьян. — Теперь уж не иди на попятную и на брачном ложе. Скрестишь со мной клинок сегодня, как жара спадёт? — Отчего же... Да, — всё с той же мукой вздохнул Афанасий, залезая в большую дутую купель, поставленную Ерёмой и наслаждаясь струями тёплой воды, которую дух пускал ему по плечам. — Ну, если понадоблюсь — я с девками! — подмигнул Тиронов. — И если возжелаешь одну... — Дёмушка, прошу! — прикрикнул досадливо граф, уходя с головой в душистую пену.       Ответом ему стал хлопок двери. Афанасий вытянул ступни, и Джермаль принялся массировать их мягкой щёткой. Берзарин прикидывал, как напишет Силе об удачном исходе встречи с Иронделем и попросит совета: что дальше? Силу развеселит его растерянность, вне всяких сомнений, но, возможно, он подскажет, как отринуть слабоволие и уладить постельные дела. Пока граф думал, в окошко постучали. Джермаль отпёр засов, и к Берзарину влетел чужой дух, стройный, крылатый юноша, на которого вполне можно было засмотреться. — Прошу простить за вторжение, хозяин просил передать вам письмо, — упав на колени, дух протянул графу записку. Тот повёл бровями, разворачивая послание, и прочитал на фретцийском: «Многоуважаемый граф Берзарин! Моё имя — Патрис Ирондель, я наследник рода Симона Иронделя. Сегодня не имел чести застать вас у отца — я теперь живу и работаю в городе. Однако, считаю своим долгом предупредить вас: моя сестра Анна-Луиза — не лучшая партия для вас и неудачный выбор в деторождении. Она — полоумная. Если вас интересуют подробности, готов встретиться завтра в двенадцать у канала Монперри, прогуляться и обсудить мои слова. За сим, выражаю вам глубочайшее почтение. Патрис Ирондель». — Любопытно, — Афанасий вернул записку духу. — Передайте вашему господину, что я не против встретиться там, где он сказал и в условленное время, но ему стоит знать, что сделка состоялась. — Благодарю вас за любезность, я передам в точности ваши слова, — смиренно склонился перед графом юноша, пока тот заинтересованным долгим взглядом изучал его миловидное лицо.