Чернобог

2045 год, июнь, село Мынто, Качурский округ, Приполярье. — Вставай, лежебока! — Светка не успела разлепить веки и толком понять, что же её больше раздражает — требовательный окрик, бесцеремонный тычок в бок или резкий рыбный запах в палатке. Она, кряхтя, позволила тусклому свету попасть на сетчатку глаз, и помогла им, отыскав среди вещей и нацепив на нос очки. Всё же, вчера надо было отказаться от «ещё стопарика за отечественную науку». Нет, алкоголичкой Светка себя по-прежнему не считала. Экспедиция обязывала аспиранта Касаткину быть готовой как к принятию крепкого алкоголя, так и к сокрытию последствий этого принятия. В какое время бы она ни понадобилась старушке археологии. Например, сейчас.       Перед ней маячил полный придурковатого задора Илья с большим лососем, зажатым жабрами в пальцах. Лосось злобно кривил изогнутую пасть, в целом соответствуя Светкиному душевному состоянию. Илья широко улыбался. «Как Седрик у Инессы на даче, когда мышей в постель таскает, — сравнила Светка научника с кафедральным котом и выкопала из складок спальника телефон. — Четыре утра. Началось туземное рабство». — Приготовь. Я за лошадями в Мынто. Через два часа уедем. — И-илья Каримович, — Светка не сдержала зевок. — Ну чем вам тушёнка не угодила? — Я не буду есть этот трупный яд. И ты не будешь. Собирайся. — Четыре утра, — Касаткина, без особой надежды вразумить его, потрясла мобильником.       Илья презрительно выгнул бровь. — Ты что, спать сюда приехала?       Он бросил рыбину Светке в спальник и, не обращая внимания на её брезгливый визг, исчез из палатки.       Касаткина нехотя потащилась на кухню через спящий лагерь, включила генератор, чтобы стало хоть что-нибудь видно, и залезла в телефон. Голова отказывалась сообразить нужный рецепт, хорошо, что близ Мынто нормально ловила сеть. Голоэкран мобильного засветился набором текста в поисковике: «как разделать лосось». Вереница разнообразных кулинарных сайтов хором поведала о том, что из одной хорошей рыбины может выйти несколько полноценных блюд. Светка отрезала голову и хвост на суп и принялась пилить тушку на стейки. Илья велел собрать часть добычи в поход к мегалитам, а значит, делиться мясом с группой он не намеревался. Касаткина, борясь со стыдом, разделывала жирного лосося. Она молила богов, чтобы никому не приспичило вскочить пораньше и явиться на кухню. Тогда ей пришлось бы объясняться, отчего это доценту Айвазову полагалась деликатесная рыба, а прочим членам экспедиции — тушёнка из принтера. То, что Илья добыл лосося сам и являлся полноправным хозяином мяса вряд ли сгодилось бы за достойное оправдание. Хотя оправдываться было по сути не в чем, да и скрыть следы деяния тоже не представлялось возможным. Кухня один чёрт провоняла рыбой, и потому Касаткина решила хоть наваристой ухой как-то сгладить неловкое положение. Илья обязательно будет ругаться, думала Светка. Но и голову с хвостом он вряд ли станет есть. Бросит зверью или духам на разживу. Уж лучше задобрить профессуру! Светка успела запарить сухой лук и промыть рис, засунуть субпродукты в кастрюлю для бульона, а также выложить стейки на сковороду. И тут в кухне, как нарочно, появился недосоня Толик. Углядел, что творится на плите, подошёл и заметил, пока Светка не знала, куда ей деваться от стыда: — Айвазов? — Нет, лосось, — попыталась отшутиться Касаткина, глядя на искривленную пасть в кастрюле. — Впрочем, какое-то сходство есть. — Надо было позвать Инессу на краниографическое описание, — поддал юмора Толик. Потом уставился на сковороду: — «Мы делили апельсин, много наших полегло». Я так понимаю, что после истории с консервами это не про нашу честь?       Светка вздохнула. Перед Толиком, спасшим ей тогда в ручье если не жизнь, то здоровье, стало совсем неловко. Она пересчитала стейки. «Ладно, от Айвазова не убудет, если я отложу пару-тройку кусков ребятам, — решила Светка и подумала, как оторвала от сердца, — и Инессе. Инесса честная и добрая». Толику же сказала: — Давай миску. На всех наших возьмёшь, а Кривоглядовской четвёрке шиш с маслом. — Ого! Щедрый ты человек, Светлана! — облизнулся Толик и помотал за миской. «Скорее слабовольный», — засопела Касаткина, продумывая отмазку исчезновению части ценного провианта. Скажет Илье, что свою долю уже съела, а сама догонится рисом и печеньем со сгущёнкой. Зато никто не окажется в обиде. Кроме Иван Дмитриевича, но этот сам виноват. Супа похлебает.       Илья явился, как и обещал, к шести, с двумя косматыми, кряжистыми лошадками. Полоснул взглядом по Светке с собранными пожитками, та подала Айвазову набитые снедью, водой и фототехникой кофры. — Ты ела? — он навьючил поклажу на лошадок. — Да. А вы... Будете рыбу? — Потом. На подъёме привал устроим. Пикник на природе, — обозначил Илья. — А разве в местах силы можно есть? — напомнила Светка. — Бабогурова штудируешь, молодец,— довольно кивнул Илья. — Не бойся, на тебя проклятье не падёт. Я знаю, где можно. Ты готова?       Касаткина поспешила в палатку за плащом, залезла в раздолбанное, широкое седло, и они двинулись в путь. Перешли ручей вброд, начали подъем на сопку. Как и предполагала Светка, путь наверх оказался не таким простым, каким виделся от лагеря. Крепкие местные лошадки повадками напоминали кошек: они с поразительным проворством карабкались по скользким от росы камням, цепко втыкались краями копыт в щели, избирали самые прочные места. Светка знала, что копыта у лошадей столь же чувствительны, как мякиши человеческих пальцев. Они способны заметить мельчайший камушек или лужицу, а трещина в роге может быть болезненной, как трещина в коже пятки.       Светка любила лошадей и частенько ездила свободными днями на конюшню в Новосвире. Не только каталась верхом, но и помогала ухаживать и лечить питомцев. Лошади ей нравились. От них прекрасно пахло — сеном, фруктами и особым флёром тёплой надёжности. При внушительных габаритах лошади обладали чарующей грацией, а верхом вскачь так и вовсе можно было почувствовать себя птицей в полёте! Светка вспомнила свою любимицу — серую помесную кобылку Барби, которую про себя ласково-грубо звала Куклой. Они подходили друг другу по характеру — ту тоже часто называли ангелом во плоти. А ещё у Барби был невероятно мягкий ход. Как на диване едешь! И мягкий нос с белым затоком, эдакое местечко для поцелуев. Светка копила деньги, чтобы выкупить Барби из проката, и тогда они сделались бы неразлучны.       Впервые посадил Светку на лошадь Илья. Как раз во второй год на Калтае. Легко находя язык с местными, Айвазов докопался до одного пастуха, и тот поведал ему, что неподалёку от раскопа, в горах находятся неизученные ранее дольмены. Илья заинтересовался и сразу же договорился к ним отправиться. И из всего состава экспедиции выбрал в спутники Светку. — Поедем вечером смотреть дольмены, — поставил он Касаткину перед фактом. — Табек сказал «камни с дыркой». В горы поедем. Насчёт лошадей я договорился. — Лошадей? — ахнула Светка. — Да. Там труднодоступная точка, — Илья захрустел галетой и потом с подозрением оглядел побледневшую ученицу, — ты же умеешь ездить на лошади?       Светка не поняла отчего в его голосе прозвучала такая уверенность и честно помотала косами. Илья чертыхнулся, и Светка с досадой подумала, что он выберет в сопровождающие кого-то из мальчишек. Но Айвазов был непоколебим. — Ну вот и поучишься заодно.       Светка попыталась лепетать нечто про нецелесообразность обучения конному спорту на крутых горных тропках над обрывами, научник же лишь гадко осклабил тёмные губы и утешил: — Зато лишний повод в седле держаться крепче.       Касаткина поняла, что обречена, и смирилась. И тогда она точно как сейчас, прилепилась к спине лошадки, что есть сил вжимая колени в седло и стараясь не смотреть вниз. А кони лезли к самым кручам, будто обладали неиссякаемым запасом прочности. Местами склоны были настолько отвесными, что приходилось спешиваться и карабкаться следом за лошадкой, намотав на руки жёсткий хвост. Светка ужасно боялась получить копытом в лоб, но Илья, лезущий вслед за проводником-калтайцем, только косо посматривал на неё и посмеивался. Он не держался за лошадиный хвост, а прыгал рядом по камням на своих жилистых ногах, точно сам родился где-то среди горных козлов в заоблачной выси.       Потом они залезли на гору, и начался спуск, который стал ещё кошмарнее подъёма. Лошадь пришлось вести под узцы — Илья сказал, что вниз им гораздо сложнее нести всадника, чем вверх. Есть риск перевернуться или поломать ноги. И, спешившись, Светка очень хорошо поняла лошадок. Скупой дёрн легко срывался с камней, ботинки скользили, копыта тоже, и Касаткиной, идущей впереди коня, всякий раз приходила мысль, что это конец её жизни — сейчас огромный рыжий зверь, едущий за нею вниз на копытах, размажет её по склону. Но на удивление, они благополучно спустились в долину и уже верхом по относительно ровной местности достигли цели. — Вот! Камень с дыркой¹! — гордо махнул рукой калтаец. Айвазов испустил вздох разочарования. Нет, это были не дольмены. Над путниками высилась скала с отверстием, выдутым в ней природной эрозией. Светка нервно захихикала, видя обескураженное лицо Ильи и понимая, что им предстоит обратный путь.       По счастью сопка Качурки оказалась не такой крутой и спешиваться не пришлось. Илья завёл лошадок на небольшую лесистую площадку примерно на середине подъёма и скомандовал: — Привал. Доставай еду.       У Касаткиной уже начало сводить желудок от голода. Печенье со сгущёнкой сгорело в топке её организма с час назад. Она послушно распечатала контейнер с рыбой. Илья, не мешкая, выудил пальцами хороший кусок и отправил в рот. Светка тоже взяла себе немного, памятуя, что «она уже поела в лагере». — Ты чего жмёшься, бери нормально, — буркнул ей Илья. — Да я свою рыбу съела, — напомнила Светка. — Угу, — жуя, кивнул Айвазов. — Я видел, как Толик кости выбрасывал. «Вот ведь!» — Ты неисправима, — научник протянул ей стейк, — кого ещё угостила? — Ну Костю, Инну, — призналась Светка. — Больше никого? — пытливый блеск чёрных глаз. — Больше никого. — Ешь и поедем дальше.       Принимая из рук Айвазова еду, Светка улыбнулась. Такой, казалось бы, простой для любого человека жест, но и за ним таился сакральный обычай. Илья наотрез отказывался брать еду и напитки из чужих рук и никому не передавал напрямую. Если просил соль или подлить в кружку — всегда ждал, когда поставят перед ним на стол. Сам тоже передавал не из рук в руки, а ставил рядом. У эрси передачей еды могли заниматься только близкие родственники или люди породнившиеся, и Айвазов беспрекословно следовал этому обычаю. «Вэйвет»² — означает «делиться мясом» или тем, что имеешь. Для северных народов, у которых издревле любой добытый кусок пищи имел огромное значение, все обычаи, связанные с едой также блюлись строго.       В первых, детских экспедициях и года три после поступления в институт Илья от Светки тоже принимал еду и напитки через поверхность стола. Сперва требовательно приучал, а потом Светка и сама ставила перед Айвазовым сваренный кофе или разогретый обед, не дожидаясь приказа. За совместное время на кафедре научник и студентка так привыкли друг к другу, что еда и кружки передавались почти машинально. Светка, не глядя, ставила кофе на стол, Айвазов не глядя, брал. У Ильи была одна жестяная посудина, которую он таскал в равной степени охотно и на кафедральные сабантуи, и в «поля». Нетрудно было понять, что эту кружку, явно трофейную, с потертой эмалью песочного цвета и исцарапанной ножом надписью «От всего археологического сердца» Илья любил больше всего. Изнутри посудина тоже выглядела так себе — почерневшей от неизмеримых количеств теанина и кофеина, прокачанных через почки научника. С участием этой самой кружки и произошло ужасное. В один прекрасный день Илья схватился за кружку в тот момент, когда Светка не успела донести её до стола. Касаткина даже вздрогнула, почувствовав тёплые, шершавые пальцы Айвазова поверх её собственных на битой эмали, и сразу поняла, что совершила недопустимое. Илья просверлил ученицу встревоженным и свирепым взглядом, и у Светки пересохло во рту. — Простите, пожалуйста, — она убрала руку от кружки. — Ничего, — воинственный огонь в глазах Айвазова померк, и он, как ни в чём ни бывало, отпил кофе.       Светка выдохнула, полагая, что и впрямь ничего особенного не произошло. Но это было не так. С тех пор Илья начал бесцеремонно и без спроса таскать у неё из пачки орешки и мармеладки, на всех кафедральных празднествах копаться в тарелке, будто своей не существовало, и хлебать Светкин кофе из своей потрёпанной кружки. И тогда Касаткина в полной мере оценила суть понятия «вэйвет». Отныне Айвазов считал всю их еду общей, а Светка стала ему намного ближе других сотрудников кафедры. Даже у экспедиционного костра он наливал им спирт в ту же кружку, а Светка знала — положи она гречку в разные миски — Илья обязательно станет есть из её. Такое поведение казалось всем отвратительным, и поначалу Светке тоже, но что поделать — «вэйвет»! В каком-то смысле это подкупало.       Илья разделил остаток рыбы поровну, кусок себе, кусок ученице, они дожевали и поехали дальше — к вожделенным мегалитам.