Чернобог

2046 год, февраль. Люжан, Фретция. «Я готова. Я целую жизнь ждала этого момента, и у меня всё-всё получится», — в очередной раз принялась уговаривать себя Светка, сидя на жестком сиденье в зале ожидания аэропорта Ле Периньи.       Посланный за ними от организаторов автобус задержался в пробке. Айвазов умотал ругаться по этому поводу, Михаил Тихонович подорвался с ним, боясь, что злобный доцент натворит дел, а Касаткина прикорнула на багаже после изматывающего перелёта. В салоне лайнера всю дорогу нещадно дул кондей, развалившийся рядом Илья наслаждался свежестью, а вот Светка куталась в оба одеяла, своё и доцента, надеясь не простыть. И, видимо, напрасно, так как нос забился совершенно, а лоб неприятно сдавило. У Светки начался отёк пазух. Чувствовать себя разбитой за два дня до важного выступления — то ещё удовольствие, но Касаткина ничуть такому повороту не удивилась. В последнее время она истратила слишком много моральных сил на всё и вся. Естественно, иммунитет не мог не пошатнуться. А то, что это пришлось так не вовремя — виделось просто-напросто классикой жанра. Светка вспомнила, как защищала диплом после ночи, которую из-за отравления рыбой провела с толчком в обнимку. И защитилась на «отлично». Так что, даже простуду можно было посчитать добрым знаком. «Только бы не разболеться, — Касаткина улеглась на сумку, чувствуя лбом приятную прохладу экокожи. — Только бы всех не подвести».       С какого перепуга Илья решил, что доклад на сессии Фонда Всемирного Наследия должна читать она, аспирант второго года обучения, а не кто-нибудь более опытный, хоть пусть тот же Памятов, Светка так и не поняла. Поняла лишь, что ей ни в коем случае нельзя накосячить. Светка выучила назубок и несколько раз отрепетировала перед Ильёй речь, она была готова ответить на любые вопросы комиссии и корреспондентов, заданные на любом языке — автопереводчик «Юничата» в помощь — перед поездкой сходила в салон красоты, где истратила половину стипендии, подобрала отличное платье и балетки. Она готовилась, как актриса к вручению премии «Дуглас».       И на тебе, простуда.       Глаза щипало, будто их обдало едким дымом костра. Светка прикрылась рукой, неловко перекатила больную голову по сумке, вспоминая неудобства и радости экспедиций. Вот бы сейчас вместо этой сессии улететь куда-нибудь, где тепло и дико, спать в палатке, считать звёзды ночью, засыпать под комариный писк и песни далёкого костра! В полудрёме ей сначала показалось, что она и правда слышит нежную клавишную музыку, а потом она поняла — нет, не показалось. В дальнем углу зала ожидания некто заиграл на пианино. Светка припомнила, что во Фретции в аэропортах установлены пианино для того, чтобы любой желающий мог скоротать время до вылета игрой на них. Касаткина прислушалась и подумала, что ей очень повезло: во-первых, качество исполнения было достойным, а во-вторых, песни, исполняемые неизвестным музыкантом, оказались родными и знакомыми с детства. — Твоё имя давно стало другим, глаза навсегда потеряли свой свет. Пьяный врач мне сказал: тебя больше нет. Пожарный выдал мне справку, что дом твой сгорел. Но я хочу быть с тобой¹... — еле слышно постанывала Светка, понимая, что ей не хватит сил добрести к пианисту и встать в плотный круг слушателей. Оставалось только лежать калачиком и благодарить Небо за такой елей на скрюченное недомоганием сознание.       Айвазов с Памятовым сгинули, казалось, в тартарары. Пианист доиграл песню, но останавливаться не собирался, и, после апплодисментов публики, над фретцийским многолюдным аэропортом полетели ноты мелодичного, проникновенного фолка. — Как ветры осенние подметали плаху. Солнце шло сторонкою, да время стороной. Хотел я жить и умирал, да сослепу, со страху, а потому, что я не знал, что ты со мной.²       Потому, что я не знал, что ты со мной...       Вспомнив слова песни, Светка отчего-то, сама не поняла отчего, сразу подумала о Тимуре. Он ведь пообещал как-нибудь сыграть ей на пианино. И вот — во Фретции, на чужбине, она лежала, простывшая, на лавочках в зале ожидания и слушала неизвестного земляка. А вдруг это Тим посылал ей весточку? Да где там. «Точно заболела, — всхлипывая, решила Касаткина, когда дорожка горячей слезы от душевной песни потянулась по её скверно рдеющей щеке. — Расклеилась нафиг».       Аккорды брали прямиком за душу и раскрывали в ней неведомые грани. Словно пианист набирал на клавишах потайной код к двери в Светкином сердце, о существовании которой она и сама не догадывалась. Будто из глубины забытых, нет, даже не прожитых ею лет, тянулась мелодия, и слова ложились на неё идеально.       Касаткина плакала, вытирая слёзы шарфом и шевеля губами: — Как ветры осенние чёрной птицей голосили. А ты откуда взялся, богатырь-снегирь? Я хотел бы жить, жить и умереть в отчизне, а если б не было такой земли, как Свирь... — Ну ты и лежебока! — гаркнул над ухом внезапно появившийся Айвазов. — Давай, поднимайся, автобус пришёл! Светоч! Ау, — Илья склонился над ней и увидел её в раздрае. — Ну, ты чего? — Так, — прошелестела Светка, — хорошо играет просто, — и заставила себя отодраться от скамейки. Зал ожидания поплыл перед глазами, и Касаткина догадалась, что температурит. — Ну, давай, давай, — Илья подхватил оба чемодана, её и свой. — Шевелись. Миша им там зубы заговаривает. Ещё десманцы прилетели, уже сидят, и суркийцы. Идём, Светоч, в отеле поспишь.       Касаткина решила пока не говорить Илье, что больна, и собравшись с силами, побежала за ним через зал. Илья стремительно юркнул на траволатор вниз, чуть ли не расталкивая других путешественников, Светка мельком глянула туда, откуда лилась музыка — ей очень хотелось напоследок взглянуть на пианиста. Из толпы зевак едва была различима светлая макушка, но Светка узнала бы её из тысячи. Она на секунду остановилась у входа на траволатор, во все глаза глядя на отрешённого, увлечённого игрой Тимура Борзого — в простом тёмном свитере и джинсах, без доспеха и шлема. Без летающих духов-слуг и огромной кривой косы... Он показался Касаткиной ангелом, сотканным из света. А потом Илья прикрикнул на неё снизу: — Светоч, живее!       И Светка, испугавшись уже того, что чернобоги встретятся, поспешила скрыться на нижнем этаже аэропорта. «Значит, и он здесь, в Люжане. И ничего мне не сказал». — Касаткина упала в мягкое кресло туристического автобуса и застонала: тут тоже включили кондиционер, несмотря на февраль месяц! Что за дурацкая манера! Светка прикрылась курткой и вжалась в сиденье.       Илья подёргал её за плечо. — Ты чего, ну? Обиделась на что-то? — Дет... — заторможенно ответила Светка и с мучением воззрилась на доцента покрасневшими глазами. — Я... Бде плохо. Илья Карибович.       Айвазов, наконец, понял её состояние и тихо выругался. Тронул пальцами Светкин лоб и выругался второй раз. — Простите, — выдавила, ёжась, Светка. — Миша! — грянул Илья на весь автобус, напугав остальных учёных. — Попроси их вырубить кондей! Немедленно. — Он кивнул на Касаткину: — У неё жар. — Простите... Простите бедя, — только и шептала Касаткина. — Нашла время. — Илья положил прохладную ладонь ей на лоб, за что Светка исполнилась к нему благодарности, и встревоженно улыбнулся: — Ничего. Поспишь, полежишь денёк, пройдёт. Эх, Светоч, а я думал, мы сегодня вечером пойдём смотреть город. — И идите, — героически дозволила ему Светка. — Дельзя обижать делегацию от Балясды деприсутствием. — Шатал я их всех, — заявил Илья, но не слишком грозно. Сдвинул брови.       На вечер и завтрашний день организаторы запланировали экскурсионную программу. Конечно, Светка была бы счастлива на неё попасть. Музеи, старинные кварталы, холмы, базилики. Собор... Да и балясненской части делегации — четырём мастодонтам от столичных институтов, которых до того Светка знала только по именам на корешках учебников и не ближе — Айвазов пообещал представить Касаткину. Как поняла Светка, эти шишки набились ехать с ними чисто для веса — их мнение ценилось дорого, а слетать в Люжан нахаляву каждый из них оказался непрочь. — Де бедяйте плады из-за бедя, — уговаривала она мрачного Айвазова. — Идите, погуляйте с диби. Я отлежусь, и всё будет хорошо. Как вы и сказали. — Уверена, что я тебе не нужен? — Он подтянул на ней куртку. — Ага.       Упав на чистую простынь в роскошном номере люжанского «Метелера», Светка, как ужасно себя ни чувствовала, мгновенно вырубилась. И снилась ей, как положено в лихорадочном состоянии, наилютейшая бредятина.       Светка видела себя едущей в большой стальной клети через людную площадь к трём возвышающимся перед Собором шестам, и грязно одетые горожане забрасывали её повозку гнилыми овощами. Кто-то остервенело плевал, иные тыкали пальцами в плечи, доносились насмешки и хохот. Они говорили на фретцийском, но Светка отлично понимала их. И выкрики были простыми: «Ведьма!», «Сжечь нечистую!» «В пекло дитя Сатаны!». Светка стонала, беспомощно куксясь, и сжимала подол изорванного платья. С нею ехали ещё две простоволосые, седые старухи, одна из них взяла Светку за руку и сказала ей: — Будь сильной, дочка. Я договорилась с судьёй. Он — колдун, и сумеет спасти тебя от костра. Но ты должна стать женой его сына. — Нет, мама, никогда, — удивившись сама себе, воскликнула Светка. — Я же погибну родами! — Так ты спасёшь наш род. Провидение поможет нашим местам сохранить Матрону. За меня тоже не беспокойся и не горюй. Мы уйдём прахом в нашу землю и станем принадлежать ей и нашему роду, как и всё на ней. Худые времена тоже уйдут, и ты однажды сможешь вернуться сюда, чтобы возродить могущество сивилл Бонне.       Ты сможешь вернуться сюда... — Светоч! Светоч, очнись.       Касаткина с трудом разлепила веки. Проморгалась и поняла, что, пока она спала, кто-то заботливый снял с неё очки и, мало того, теперь тыкал ими, предлагая надеть обратно. Светка повиновалась и сумела разглядеть, как сочувственно поблёскивают в полутьме номера огоньки глаз Ильи. — Что-то зря я поверил твоим обещаниям, маленькая ты лгунья. Тебе только хуже стало.       Светка захотела поделиться с Айвазовым своим удивительным сном, но еле смогла открыть и закрыть рот: горло болело нестерпимо. Илья приложил к её коже экспресс-градусник и покачал головой. Светка поняла, что температура к ночи выросла. — Придётся тебя лечить, — заключил Айвазов, и его решительный тон Светке очень не понравился. — А... — нахмурилась она. — Расслабься, — Илья налил в стакан воды, и её журчание показалось Касаткиной фантастически приятным.       Потом доцент взял стакан обеими руками и вдруг заворчал над водой горловым пением неведомое эрское заклинание. В полутьме, как тогда, на Качурке после водки со змеёй, Светка видела полосы и зигзаги татуировок, бегущие по голове и кистям рук научника, и ощущала суеверный трепет. Он явно камлал. Наконец, Айвазов кончил рычать над стаканом и протянул его Светке. — Выпей.       Касаткина аж взбодрилась от страха, памятуя историю с Кривоглядовым и Побегушко. Забралась выше по подушке, помотала растрёпанными волосами. — Де... — Пей. — Илья подсел к ней ближе. — Я говорил, я не причиню тебе вреда. Это не яд. Вернее, яд, но не для тебя, а для твоего противного вируса. Ты мне веришь, Светоч? — Илья Ка... Я саба справлюсь с вирусоб, — попыталась отбрехаться Касаткина. — Заметно, как ты справляешься, — усмехнулся доцент. — Послушай, мне важно, чтоб выступила именно ты. И тебе надо быть здоровой. Ну, что ты упрямишься? Помнишь, как ты на Калтае слегла во вторую экспедицию? — Да, — кивнула Светка.       Тогда было нереально холодное лето, и Светка вдобавок умудрилась подстыть в утлой палатке, выданной ей дядей Толей. — Помнишь, я тебе чаю дал? — Такого горького, — напрягла память Светка. — И... Да вкус как с кровью. Редкая гадость. — Тебе уже наутро стало лучше, — продолжил уговоры Илья. — Де то, чтобы лучше, я совсеб поправилась, — насторожилась Светка. — И сейчас поправишься, — он настойчиво поднёс к её губам стакан. — Не заставляй меня бегать на рецепшн просить чайник. Чай-то был ни при чём. Пей, давай. Считай, что это «мёртвая вода» из сказки.       Касаткина решилась на первый глоток и ощутила во рту тот самый вкус, что и в детстве — насыщенный, тяжёлый, с горчинкой и нотками металла, неприятный и пугающий. Совершила над собой усилие, выпила стакан до дна и устроилась на подушке. — А теперь спи, — Илья поставил стакан на стол и стянул с ученицы очки.       Тем самым он словно сотворил над Светкой чары, хотя, скорее, это было действие напитка. Касаткина собиралась что-то сказать научнику, вроде поблагодарить его за помощь, но её веки сделались неподъемными, и она почти сразу же провалилась в абсолютно пустой сон, мёртвый, но благостный — без назойливых снов.       А утром проснулась как ни в чём ни бывало — без насморка, ломоты и жара. Села на кровати, поглотала, проверяя горло, провела ладонью по слипшимся от пота волосам и нашла себя вполне здоровой. Отыскала на столике очки и мобильник, набрала Илью. — Ага, падаль, воскресла! — обрадовался тот. — Ну, извини, долго спишь. Мы с Мишей умотали на экскурсию. А тебе задание: лежи в номере, пей сок, ешь фрукты и готовься завтра блистать. Поняла? — А... Да.       Светка перевела взгляд на столик и обнаружила там большой графин апельсинового фреша рядом с блюдом, полным винограда и яблок, а также коробку свежих пирожных. Коробка, правда, оказалась уже распечатана, и Светка не имела сомнений в том, что научник полакомился парой штук. — Илья Каримович, спасибо вам большое. — Чернобог — не всегда убийца, глупая ты колдунья, — пристыдил её за страхи тот. — Впрочем, всегда. Но порой и спасти может. И хорошо бы тебе почаще об этом задумываться. Шучу. Отдыхай, набирайся сил перед завтрашней битвой.