Чернобог

2046 год, февраль. Небо Необъятной. «Прыг, ласточка, прыг, по белой стене. Прыг, ласточка, прыг, прямо ко мне; солнце взошло — видно время пришло. Прыг, ласточка, прыг — а дело к войне¹».       Тим Берзарин крепче сжал рукоять верной, вновь обретённой Подписи. Устремив утомлённый взор к горизонту, где уже всходило рыжее солнышко, он подумал о том, что, вероятно, видит его лучи последний раз в жизни. «На севере сейчас полярная ночь, — подумалось ему. — Всю зиму напролёт мрак и снега, как в царстве смерти, куда мне самая дорога».       Он вспомнил прошлогоднее путешествие на Качурку и то, как в октябре скупую каменистую землю сжимал в объятьях полудневный сумрак, а черно становилось уже после обеда. Правда, летом «светило солнышко и ночью, и днём». «Не бывает атеистов в окопе под огнём²», — припомнилась одна старая песня. — Да уж. Жить и вправду хочется, как никогда, — пробормотал под нос Борзой. — Тимоха? — сидящий рядом в капсуле отец вылез из собственных дум. — Ты чего?       Тим бросил обеспокоенный взгляд на Валеру, потом на сопящую рядом Сашу. Посжимал Подпись и, не желая волновать отца, деликатно спросил его: — Пап. Ты вот — не железобетонный. Уязвимый, смертный, не то, что я. Как тебе не было страшно вызвать на битву Малюту? — Ха, — улыбнулся ему Вий и потрепал по волосам. — Было, и ещё как. — Что помогло тебе обрести решимость? Валера склонился к сыну и потёрся лбом о лоб. — Страшно тебе, да? Тим коротко кивнул. — Понимаю. И если ты хочешь моего совета, то вот он. Не думай о смерти. Думай о тех, кого любишь. Вернейший способ победить страх смерти — держать их в помыслах. Тем более, если идёшь на смерть ради их спасения. Я думал о твоей маме. О тебе, нерождённом, и Нико, которого тогда тоже похитили. Я и сейчас о нём думаю. Тим невесело усмехнулся. — Мне интересно: все похищают Нико, все думают о Нико, когда идут на смерть — он особенный? Отец одарил его ответной вымученной улыбкой. — Да, он же как солнце, наш Нико. Он всем нравится. Сын. — Валера отвёл глаза к залитому апельсиновым сиянием иллюминатору и нахохлился. — Вот ты думаешь, я тебя выгнал, мне самому клёво было? Я остался без бабушки, а она для меня значила... — Отец запнулся и повёл ладонями, показывая, — нереально много. Твоя мать сразу меня послала. Саша разозлилась и объявила длительный бойкот. Я фактически остался у разбитого корыта. — Он подпёр рукой подбородок, чтобы незаметно смахивать слёзы. — И я бы... Я не знаю, что бы я с собой сделал, и до чего дошёл, если б Нико не стал рядом и не подставил плечо. Взрослое плечо, понимаешь? Он меня такой заботой окружил! — Валера отвернулся и завазюкал ладонями по лицу. Его спина ходила ходуном. Тим понял, что отец ужасно переживает за старшего. — Он постоянно звонил мне, поддерживал, проверял, поел ли я, поспал ли. Потому, что я забывал. Смешно сказать! Мой Нико, мой маленький мальчик, стал моей крепостью. Я вот тогда снова вспомнил, что такое сила рода. — Вий постучал пальцем по откидному столику. — То, что за спиной колдуна стоят его предки и потомки, и не дадут упасть, сломаться. И я выжил ради Нико. Ты спрашивал: зачем мне лететь с вами на Качурку. Да я ж не могу не полететь! Там Нико, как это я останусь ждать, что с ним будет? — Он ошалело уставился на Тима и добавил: — ...И с тобой тоже. — А. да. — В груди у Тима заворочалась старая обида на родных. Отец никогда не относился к нему так, как к старшему. Да, любил, но посильно, заставляя себя это делать. К Нико же он стремился c распахнутой настежь душой. Колдун и его наследник оставались верны друг другу, и посторонних в их союз не принималось. — Тимка, — отец снова потеребил его вихры. — Я кажется, знаю, что ты думаешь. Ревнуешь, да? — Нет, с чего ты взял! — Борзой поджал губы, выдавая себя. — Зря, — Валера обнял его. — Если бы ты знал, как я тебя ревновал. Серьёзно! — он увидел недоумение на лице сына и рассмеялся. — К маме. Та после твоего рождения просто крышей поехала. Тимочка, Тимошечка, Тимофеюшка, Тимуля, Тим-Тим-Тим, уо-ко-ко, — заартикулировал Вий, изображая курицу. — У неё ж на лбу как неоновая вывеска высветилась: «Тимина мама». Мы с Нико по сравнению с тобой всю жизнь вяло сосали. Не замечал? — Вообще... Нет, — смутился Борзой, вспоминая наполненные обожанием мамины глаза-васильки. — Ну, почти. — Ты воспринимал её любовь, как должное, но поверь, она на тебе помешана. И я не в обидках, ты ж её наследник, как Нико — мой. Каюсь, не состругал я дочку для «картошки», ей некому передать Грибово. Вся надежда её на тебя и твоё потомство. А ты помирать собрался. Подумай об этом, сын. — Да уж... — Тим и впрямь раньше не особо задумывался о том, как привязана к нему мама. Он и сам её очень любил, хотя больше всего на свете стремился заполучить расположение отца. Но родился-то с лицом Столетовых. — Нам надо победить. Как хочешь, — строго сказал Валера, смахнув последние слёзы и достал голотрубку. Тётя Саша заворочалась в кресле, но не проснулась.       Тим подумал о том, что ему есть ради кого сражаться, и на первое место, к стыду, выходят не Нико, и даже не мама. Песня, вертевшаяся в голове, пошла на тридцать пятый круг. «Прыг, ласточка, прыг, прямо на двор; прыг, ласточка, прыг, в лапках топор. С одной стороны свет; другой стороны нет. Значит, в нашем дому спрятался вор». — Пап. Я... — М? — Валера навострился. Тиму стало неловко перед отцом, но признаться стоило. — Я... Влюбился, пап. Даже больше — я люблю. — Воу! — Валера зачем-то покосился на тётю Сашу, храпевшую в кресле с открытым ртом. Тим понял его тревоги и отмахнулся: — Да нет! Ну, то есть, тётя Саша хорошая и ласковая, но... Но, — он снова вспомнил предательство Светы и задумался, стоит ли рассказывать о ней отцу, или уж зажать в себе. — Кто она? — подтолкнул его к откровенности Валера и выпустил мираж дымка. — Ах, одна девчонка! — занервничал Борзой. — Хорошенькая? — Хорошенькая, это да, но вот хорошая ли, не знаю. — Так в чём дело, сын? Зачем нам плохая? — отец доверительно закинул руку на плечо Тима. — Потому что она моя! Та самая! Небом данная, пап. — Кто тебе сказал? Вас же не прочитать, — засомневался Валера. — Никто, — Борзой опять посжимал Подпись. — Я уверен. Это она. — Сердце подсказало? — догадался Вий. — Вроде того, — хмыкнул Тим. — Я глуплю? Пап? Я не понимаю, что со мной. Я, по идее, не должен ей верить. Она — ученица этого Бабогурова и очень к нему привязана. Как я могу ей верить? Как я могу её спасти? Если она с ним, я буду вынужден...       Тим осёкся, представив то, чего боялся ещё под Новый год в Нямтяме. Казнь Светы Касаткиной. Подписью. За соучастие в убийствах и похищении. Потом проморгался, отметая жуткое видение, и продолжил: — Но... Мне сердце говорит, что всё образуется, что она моя, и мне не стоит думать иначе. А ещё я знал и любил её в прошлой жизни. Это поведал Ерёма. Но разве так бывает? Любовь сквозь столетия? — Бывает, — Валера тепло заулыбался и снова заплакал, но уже не скрывая слёз. — Уж мне ли не знать. Я ж до сих пор люблю твою маму. Я помню, как трудно далась нам любовь. Как я, будучи чуть моложе тебя, Тимоха, сидел и думал о том, что готовлюсь бросить вызов невозможному ради неё. Как я дорожил ею наперекор обстоятельствам, как она дорожила мной. Я любил её, когда проклятье пало на наши головы. Я любил её, когда ведьм было любить запрещено и немыслимо. Я с готовностью посвятил ей и вам, нашим детям, жизнь, когда стало можно. Я поклялся ей в верности перед Стрибогом. — Отец покрутил обручальное кольцо на пальце. — И я не изменил клятве ни разу за наш брак, потому, что любить кого-то ещё, зная маму — попросту невозможно. Я люблю её и поныне, даже когда она выгнала меня из дому, как пса. Это не кончится вместе с сердцем, Тимка, я давно понял. Настя — моя ведьма, а я её Вий, и так будет до гробовой доски. Мы спасём Нико, и тогда я скажу ей то, что сейчас сказал тебе. И мне это никто не подсказывал, ни одна ведьма, я сам. Я сам это знал, вот этой мережкой. — Он похлопал себя по груди. — И знаешь что, сын? Она вернее всех.       Тим заворожённо слушал признание отца, и ему было отрадно за родителей. Давным-давно Борзой, будучи бестелесным Афанасием, стал свидетелем их неодолимой любви и сближения. Теперь же они разлучились по его вине, и Тим решил, что обязан их помирить. Только надо было сначала победить Истислава и спасти брата. А Света... Что ж. Если у них истинная, та самая связь, всё должно образоваться. Как-то. Как-то. «Жизнь канет, как камень, в небе круги. Прыг, ласточка, прыг — всюду враги. На битву со злом взвейся сокол, козлом, а ты, ласточка, пой, а вслед не беги». — Она меня заблокировала, — признался Тим. — Сразу, как этот Истислав спёр духов и оружие. Мне с ней даже не списаться. — Но ты вроде говорил, что у тебя есть творческая группа в «Юничате»? — напомнил Валера. — Есть, но там только мои граффити, которые находят и постят фанаты, — возразил Тим. — Я участия в активности не принимаю. — Нарисуй её портрет, — подсказал Валера. — И выложи сам. От себя. По стилю всегда можно опознать художника. А Света увидит и, можт быть, откроет сообщения. — Ох, пап! Ну и идеи у тебя! То напиши Бабогурову, то выложи рисунок от своего имени! Никакой конспирации! — пожурил родителя Борзой. — Ну можт это твоё время заявить о себе, призрачный воин, — подбодрил отец. — А то так и помрёшь в безвестности.       Тим улыбнулся и закинул руку за макушку, решаясь. — А на чём рисо... — Реми, — позвал Вий и дождался, пока премиленький большеглазый дух явится уже с альбомом и набором маркеров. Валера подмигнул сыну: — Он у меня оказался гавдец сообразительный. Я доволен им, как слон. А ты рисуй. — Нарисую, — кивнул Тим. — Но пап, ты ж в курсе, что у меня взгляд не получается? Живым, никак не выходит. — А зачем тебе отец-художник, кутька? — одарил его благословением Валера, и Борзой уже больше не сомневался. Открыл «Юничат», показал отцу возлюбленную. — Вот она. Пап, сможешь передать выражение? Валера при виде Светланы вскинул брови, как-то неловко закашлялся, но тут же заявил: — Воу! Эту-то? Да в лёгкую! Кхм, то есть, конечно, Тимоха. Можешь на меня положиться. Хоть в чём. Тиму показалась несколько странной реакция отца на Свету, но отец в целом был странноват и эпатажен. Но рисовал божественно. Борзой наскоро набросал портрет и принялся аккуратно выводить линии маркерами, внося краски. Только глазные щели девушки оставил белыми, доверив самую важную часть рисунка Валере. Не без волнения передал альбом и наблюдал, как тонкие, грациозные пальцы Вия уверенно наносят штрихи и оживляют бумагу. Тим был заворожён этой недоступной ему магией, этим колдовством без колдовства. Валерий Берзарин прославился, как стрибог высшего умения, но его истинный талант по-прежнему оставался не до конца раскрытым. — Пап, — осторожно, боясь, что отец вздрогнет и испортит линию, позвал Тим. — Ты потрясающе рисуешь. Жаль, что ты так и не доучился в художке. — Ай, — отмахнулся Валера, не сбиваясь. — Я можт ещё вернусь к учёбе. Вот спасём старшенького, твою судьбу наладим, и можно будет. Да, Тимоха? «Пой, ласточка, пой — а мы бьем в тамтам. Ясны соколы здесь, ясны соколы там. Сокол летит, а баба родит; значит, всё, как всегда, и все по местам…»