и бездна открывалась изнутри

1996, январь, 15 Англия, Йоркшир, Лестрейндж-Холл А что происходило в том порту, где баржи рассыпались на ветру багровой пылью ржавого металла, где тусклые качались фонари, и бездна открывалась изнутри и нас в себя безмолвно забирала. Свидетелей теперь и не сыскать — осенний дождь, иллюзия песка, на деле превращавшегося в топи, суровый сторож, пачка сигарет, потусторонний мир, загробный свет и слившиеся тени наших копий… © Кот Басё Их выбросило в миле от ворот Лестрейндж-Холла. Кто-то облажался, создавая из жалкой деревянной шкатулки портключ, и Беллатрикс рядом сыпет проклятьями, но негромко, на слова сил не хватает. Все они уходят на то, чтобы продержаться на беспощадном январском холоде. Да, они оба держатся на ногах — это уже достижение. С Рабастаном хуже — брат не выдержал перемещения, грохнулся на заледеневшую каменистую почву, забрызгав снег вокруг каплями крови из разбитой губы. А до этого утверждал, что справится сам, храбрился — заносчивый идиот. Впрочем, на злость тоже нет сил и они с женой только смазано кивают друг другу, чтобы разом поднять младшего Лестрейнджа. Не оставлять же его здесь, когда дом так близко? Всё проделывают в молчании, друг на друга почти не смотрят. То ли боятся узнавания, то ли опасаются увидеть вместо знакомых кого-то иного. Возможно, оно так и есть — Азкабан за столько лет сделал из них других людей, и никто не знает, каких именно. Ворота особняка оплетены голыми растениями и приоткрыты, словно приглашая войти. Приходится замедлиться и протискиваться по одному, передавая друг другу Рабастана, как бессмысленный бездушный мешок. Парк перед домом молчит. Сквозь белесую снежную дымку угадываются заброшенные фонтаны, поваленные деревья и накопившийся за столько лет мусор. Давным-давно здесь была подъездная дорога к особняку — сейчас это лишь снег, присыпавший слякоть, да застаревшая листва. Осколки замерших статуй и мраморных скамей. Вот только если обернуться — Белла зачем-то это делает, всего на миг, и Рудольфус рефлекторно поворачивает голову тоже, — видно, что ворота затворены, словно не открывались целую вечность. И можно решить, что всё это сон, охвативший сознание бред, и через мгновение они проснутся в окружении дементоров, слушая скопившийся в каменных стенах плач. Ведь завывание ветра так похоже на этот протяжный звук. Огромные парадные двери Лестрейндж-Холла не желали открываться, словно издеваясь. Высокие, с кованными металлическими петлями и клёпками, узорным засовом, они должны были плавно распахнуться, приветствуя главу рода, в бездну все провались! Он хотел зайти именно через парадный вход, пусть это и было сущим безумием — упрямство в подобных обстоятельствах. После долгих часов ожидания в убежище, когда беглецы приходили в чувство, приводили себя в порядок изо всех сил стараясь никому не смотреть в глаза. После пафосных речей и лживых обещаний он хотел получить своё сполна. Рудольфус не клялся в верности Милорду снова — достаточно того, что был предан все эти годы. Бесконечные годы. Он даже не скрывал тлеющей ненависти, разочарования, опустошённости — врать волшебнику такой мощи не имело смысла. Напротив, он переболтал и выплеснул на всех, кто желал сейчас его проверить ментально, ту бурю злобного безумия, что бушевала в мозгу. Где-то там, в глубине, на самом дне, под толщей ярости и притаилась мысль, что бескорыстное служение — это хорошо, но бесконечная отдача, когда он забывал себя и личные интересы, закончилась. Давно, оставшись позади, там, много лет назад, ещё в зале суда. Проклятые двери не сдвинулись ни на дюйм, да и сам дом безмолвствовал, явно прикидываясь мёртвым. Всматривался. Прислушивался внутренним своим чутьём, потому что Рудольфус явно чувствовал искру жизни, тлеющую в глубине поместья. Подозрение. И ненависть. О, да, ненависть это было знакомо и очень созвучно его собственному состоянию. Древняя родовая магия никуда не делась — это понятно с первой секунды на территории поместья. Да и куда ей деться? Лишь уснуть, впасть в оцепенение, запечатать себя на годы, пока к ней не прикоснётся тот, кто вхож в род Лестрейндж. Просыпаться она будет долго, мучительно — почти также, как и засыпала почти пятнадцать лет назад, оставшись без хозяев и наследников, без крови и душ, без магии и сознаний. Любому живому существу требуется то, из чего бы оно могло черпать жизнь, и даже такое, как это поместье, нуждается в её источнике. В противном случае чахнет, умирает, засыпает, но, всё же, ждёт своего часа. Рудольфус успел покоситься на Беллатрикс, что стояла рядом, кусала губы от напряжения. Младший брат оттягивал руки, заливал промёрзший гравий подъездной дороги кровью, но они упрямо тащили его от ворот, не желая бросать на пол пути, не в силах отдать его холоду, что царствовал вокруг особняка. Хватит холода. Первое, что он сделает, переступив порог собственного дома — это прикажет зажечь все камины. Зажечь так ярко, как только возможно, даже если они сгорят в этом пламени! Бездна! В окнах отражаются всполохи, словно отблеск бушующего пожара, и Рудольфус успевает среагировать в самый последний момент: «Берегись!» Хватает брата буквально — за шиворот, оттаскивая в сторону. Он не заботится о женщине, что стоит рядом — она в состоянии передвигаться сама. Ему нет дела до чужой, измождённой волшебницы, что так слабо напоминает его супругу из той, прошлой, основательно позабытой жизни. Он почти не помнит её, да и себя, кажется порой, потерял за столько лет. Двери резко распахиваются, оглашая округу противным визгливым скрипом, вспугивая стаю воронов с векового бука, — откуда взялись только? Створки секунду колышутся на холодном ветру, словно раздумывая, а затем так же резко начинают закрываться, втягивая стоящих на крыльце волшебников внутрь с такой силой, что тех швыряет на грязный пол.        — Нет! — сипит Рудольфус, переворачиваясь с отбитого бока на спину, шарит в поисках выпавшей волшебной палочки окровавленными пальцами. Костяшки сбиты в кровь от удара при падении, или он ободрал их, втаскивая Рабастана сквозь ржавые створки ворот — даже не заметил. Ужас, что палочка вновь утрачена, сотрясает его с такой силой, что сгибает всё тело, а в глазах загорается звериный блеск. Он то думал, что весь страх и ужас растратил в тюрьме. Что от самой его сути осталась лишь выпотрошенная, высохшая оболочка, отдалённо напоминающая того, кем являлся в прошлом, ан нет. Скрюченные пальцы судорожно сжимаются на палочке, похищенной сторонниками Тёмного Лорда из архивов в Министерстве Магии, сип стихает для того только, чтоб разразиться пространной бранью через несколько мгновений.       — Остановись! — Бьёт рукой по покорёженным доскам пола, бывшего когда-то паркетом со сложным мозаичным узором из самых редких пород древесины. — Я твой хозяин! Прекратить! Прекратить нужно как можно быстрее, потому что потолок, с покрытой паутиной, потемневшей от времени люстрой, стремительно приближается, угрожая сплющить их в лепёшку.       — Драккл, — выдыхает Рудо, когда движение прекращается. Хрустальные подвески, мутные и засиженные мухами, раскачиваются перед носом, насмешливо позвякивая.       — Драккл! — орёт от боли, проваливаясь сквозь прогнившие доски и больно ударяясь спиной. Уже молчит, когда дом волочёт его по каменным плитам, не церемонясь на поворотах. Даже не пытаясь угадать куда именно. Мельтешение перед глазами прекращается через несколько минут и Рудольфус медленно садится, пытаясь сообразить, где оказался. Дом притащил его в старый кабинет отца — со стен сурово смотрят потемневшие портреты предков, свисает выцвевшая обивка панелей, под ногами куски штукатурки и опавшая, полусгнившая листва. Зато по центру, напоминая остов затонувшего корабля, возвышается уцелевший монументальный письменный стол, за которым любил работать ещё дед. Какой бред! Зачем его перебросило сюда? Через разбитые стёкла тянет холодом, на потолке видны разводы копоти, явно от боевых вспышек. Комната разрушена и мертва, как и всё вокруг, так что он должен здесь отыскать? Медленно, словно продираясь сквозь бурелом сгоревшего почерневшего леса, Рудольфус бредёт по кабинету, вспоминает кем является. Касается пальцами столешницы, не желая выпускать палочку. Понимает, что он находится здесь — его отец. Все Лестрейнджи никуда не делись из родового гнезда, они впитаны домом, растворились в нём после своей смерти. Отец был ранен и, не желая сдаваться аврорам, попросил дом забрать его, ещё живого. Рудольфус видит показанную Лестрейндж-Холлом картину смерти так явно, словно сейчас стоит у отца за спиной. Что ж, достойная кончина и, можно считать, что Рудольфусу официально переданы все полномочия главы рода — с опозданием в несколько лет. Пытаясь распрямить плечи, волшебник брезгливо морщится. Вещи с чужого плеча противно царапают кожу. Привыкнув за столько лет к затасканным лохмотьям, он и прикоснуться то не хотел к новой одежде, которую дали в убежище, но пересилил себя. Что-то внутри, остатки былого стрежня, подзабытый и никому не нужный аристократизм, заставляли помнить, кто он есть. И кем вновь станет, стоит только прийти в себя. Память. И жгучая ненависть, которой давились даже дементоры, желая вытянуть из него светлые воспоминания, помогли ему сохранить остатки разума.       — Белла! Рабастан! Где вы? Хотелось надеяться, что ему не придётся искать жену по всем чуланам, куда забрасывал её Лестрейндж-Холл первое время после свадьбы. Как давно это было. Да и было ли? Впрочем, не важно. Он желает согреться, поужинать и выпить, драккл всё сожги. Он дома.