и бездна открывалась изнутри

После удара головой о паркет у самого входа, Беллатрикс приходит в себя с чувством беспомощности и презрения к самой себе. Ненавидит себя за эту слабость и за то, что триумфальное возвращение под знамена Тёмного Лорда и в дом совершенно не такие, какими были в её воображении. Тогда, целую жизнь назад, когда она была в силах противостоять дементорам, она представляла себя гордо вышагивающей по главным улицам Лондона, с Меткой на руке и палочкой в пальцах. Представляла мир, который склоняется к ногам, и их полными сил, значимости и новых амбиций. Всё происходит ровным счетом наоборот. Белла едва может сбросить с себя Рабастана, который навалился на неё всем телом и, кажется, тоже потерял сознание. Только, в отличие от неё, в себя не пришёл. Он исхудал так, что теперь напоминает обтянутый кожей скелет, и женщина спешит быстрее избавиться от этого зрелища. Почему-то ей пока не приходит в голову мысль, что она выглядит ничуть не лучше. Белла думает о том, что ей нужны силы, как можно больше сил, и о том, что не позволит их отсутствию себя так унижать. Сжимает зубы, поднимается на колени, хотя голова идёт кругом и болит висок. С него падает капля крови, и пыльный паркет жадно втягивает её, не оставляя следа. Когда бы Лестрейндж-Холл отказывался от крови? Она вспоминает о Рудольфусе не сразу, лишь после того, как ещё несколько алых капель поглощаются домом. Думает о том, что его кровь сможет помочь поместью куда лучше, чем её, пусть принадлежащей к семейству, но не состоящей в родстве. Или теперь это не так важно? Впрочем, если бы кровь не была важна, дом бы прекрасно себя чувствовал на тех раненых аврорах, что сгинули в этих стенах, и на случайно забредших путниках. Рудо рядом нет. Белла было хочет позвать, но голос ей неподвластен. Как и всё тело, впрочем. На ноги она поднимается с трудом, кряхтя как старуха. А ведь теперь ею и является, хотя, если подумать, практически вчера ей было всего-то тридцать — почти юный возраст для любого волшебника. Спотыкаясь, опираясь рукой о стены, Беллатрикс медленно бредёт по коридору, пытаясь угадать откуда доносится голос мужа. Поднимается по мраморной лестнице и обходит дыры в ступенях. Как они здесь образовались? Как можно было разрушить этот грандиозный монолит? Неужели единственная сила, способная противоречить магии этого места — это только магия времени и природы? Почему-то это совершенно не удивляет. Кабинет она находит по наитию. Прежде особняк довел бы её сам. Подстроил бы путь так, чтобы она попала прямиком в пункт назначения или заплутала бы. По настроению, но сейчас он молчит, лишь гулко отзеркаливает эхо её шагов. Именно эхо предупредило Рудо о том, что его услышали и спешат на зов. Это оказалось очень кстати — первым импульсом волшебника стало пустить в ход палочку, что подрагивала в судорожно сжатых пальцах. Костяшки побелели, а сама рука скрючилась, словно навечно, в положении, из которого удобнее всего бить смертельным заклятьем. Так часто в заключении Лестрейндж проклинал всё и вся, взмахивал пустой рукой, воображая, будто расправляется с врагами, что порой казалось — ещё немного и ему удастся ударить Авада Кедавра без помощи волшебной палочки. Кто знает, может и получилось бы, настолько переполняла его в те моменты злоба и ненависть, не отделяй Рудольфуса от остального мира крепкие стены затерянной среди холодных волн треугольной башни Азкабана. Гулко раздающиеся по особняку шаги заставили затаиться у стены. Лестрейндж так давно уже никому не верил, ожидая в первую очередь нападения, что подозрительность превратилась в манию. Сдержаться от применения магии удаётся с превеликим трудом. Палочка жгла пальцы, вздрагивала нетерпеливым зверьком, ластилась к ладони и подталкивала к действию. Такое забытое ощущение… такое чарующее… такое сладкое. Хотелось ударить — неожиданно, во всю мощь, насколько хватит сил. И просто потому, что вот, за столько лет, наконец-то он может это сделать! Собственная сила возвращалась в тело и требовала действия, немедленно! А ещё — потому что хотел. Сколько раз, воя и катаясь от бессильной ярости по покрытому крысиным помётом полу камеры, Рудо представлял, как ударяет зелёной вспышкой в ненавистное лицо жены! Прямо там, в зале суда, где она признавала свою вину с высоко поднятой головой, роя им всем могилу. Белла так гордилась собой, так горела праведной ненавистью… что Рудольфусу хотелось свернуть ей шею. От злости и ревности, ведь казалось, что она и собственное сердце готова преподнести Тёмному Лорду на ладонях, вырвав своими руками из груди. Да столько же раз, сколько вымаливал у судьбы шанс увидеть её, обнять, или хотя бы коснуться руки. Знать, что она жива и здорова. Пожалуйста, пусть она уцелеет, — умолял он неведомых богов, разбивая в кровь руки о бездушные стены. Чего было больше в его мольбах — привязанности, или ненависти, Лестрейндж сказать бы не смог. Рука медленно, очень медленно, но опустилась, так, что палочка теперь смотрела в пол. Откуда здесь столько листьев? — промелькнуло в сознании. — Мы ведь внутри дома, не снаружи. Мысли, казалось, гулко ударялись о своды черепа, — такие же чужие, безликие и странные, как звук шагов в особняке. Некоторое время Рудо прислушивался — и к мыслям, и к звукам, отвлёкся и почти пропустил появление Беллатрикс. Она замирает у входа, словно не хочет входить. Белла смотрит в пол. Переступает порог медленно, рвано шагая, и сейчас похожа на призрак. Да и они все похожи. Волосы падают на лицо, она не спешит их убирать. Наверное, только сейчас замечает, что те достигают почти поясницы — прежде были лишь до лопаток, и она всё грозилась остричь по плечи. Так и не успела. Рана на лбу, кажется, перестала кровоточить, зато теперь начинает давать о себе знать небольшой пульсирующей болью. Но когда бы Беллатрикс обращала внимание на боль? Чувствует Рудольфуса спиной, плечом, слышит его дыхание и шаги, но молчит. До сих пор не получается использовать голос для чего-то большего, чем заклинания. Со времени побега из Азкабана она вряд ли сказала больше нескольких фраз. Взгляд скользит по комнате, вяло подмечая несоответствие между полностью разрушенной обстановкой и уцелевшим огромным столом. И колдо-картиной за ним. Парусник с белоснежными парусами надменно взлетает на волнах, кажется, что вода вот-вот хлынет из рамы в реальность. Когда её взгляд натыкается на запылённое, помутневшее зеркало, Белле достаточно лишь секунды, чтобы отшатнуться. Задрожать, и зарычать, замереть, словно животному. Уже после броситься к небольшому предмету в рамке, оставленному на пустой полке, чтобы ударить по нему кулаком. Затем снова и снова, пока осколки не упадут на пол, пока не окрасятся ее кровью. Которая, впрочем, почти сразу же исчезнет — жажда дома слишком велика, чтобы так просто отказываться от случайного подношения. Нападение на зеркало для Рудольфуса, да и последующая истерика, оказались настоящим сюрпризом. Изумлённо наблюдая, как женщина рычит и трясётся возле осколков, как оглядывается вокруг, рыщет взглядом, поворачиваясь по-звериному, сразу всем телом, — Лестрейндж поверить не мог, что смотрит на свою жену. Отец тщательно выбирал для него пару, благо ассортимент чистокровных девиц на выданье всегда достаточно богат. Для продолжения знатного рода требовалась такая, чтоб не стыдно было и на людях показаться, и в семейной портретной галерее след оставить, и доверить детей рожать. Наследников — это самое главное. Выбором родителя Рудольфус остался полностью доволен — самолюбие тешили не только внешние данные невесты, но и её интеллект, да и происхождение не подкачало. Он был женат на привлекательной женщине, бездна забери! А не на… этом вот, что выло сейчас посреди отцовского кабинета. Самому Лестрейнджу пока не приходило в голову рассматривать своё отражение — зачем? Но в измождённой особи, лицо которой с трудом угадывалось под спутанными лохмами с седыми прядями, узнать свою супругу оказалось довольно сложно. Пальцы снова сжались на палочке, Рудо начал поднимать руку. Почти не отдавая себе отчёт в том, что собирается сделать — да он и сам не знал, — как рядом оглушительно хлопнула дверь. Сквозняк поднял и закружил старые листья вперемешку с мусором, ударил ледяным воздухом в лицо, заставляя вздрогнуть. Наваждение спало. Холодно, как же он замёрз.       — Камин. Надо немедленно зажечь камин, согреться… — бормочет, обходя чужую-свою женщину по широкой дуге, Рудольфус. Он почти дошёл до выхода из кабинета, перешагивая через кучи листьев и минуя вздыбившиеся полосы паркета, чтобы убедиться, что дверь заперта, а ручка отказывается проворачиваться.       — Куда подевались бездновы эльфы? — устало взирает Рудо на преграду. Проклятый дом, который не желает ему подчиняться, начал порядком злить.       — Я хочу согреться и выпить! Немедленно! — ударяет кулаком, не замечая, что от прикосновения теряет силы. Зато дом подмечал отлично, жадно впитывая малейшее подношение. Двери выровнялись и заблестели ярче, по коридору вновь пронёсся сквозняк, словно исполин-особняк глубоко вздохнул.       — Белла, — оборачивается Лестрейндж, желая убедиться, что страшное зрелище ему не примерещилось. Тоном требуя, чтобы жена следовала за ним, немедленно прекратила истерить. Позади появляется каменная арка — низкая, потемневшая от времени. Стоило Рудо сделать шаг в ту сторону, как кабинет за спиной исчезает и свет почти гаснет, уступая власть полумраку. Роскошно! Теперь дом что, забросил его в подземелье? Судя по запаху сырости и холоду, то похоже. Потомки давно позабыли, откуда пришла в особняк магия и как она связана с живыми кораблями, которыми в давние времена владела семья. Привнёс ли её в новый, только что построенный, дом предок-путешественник со своей «живой» шхуны, или наоборот, вынес нечто на судно отсюда, но только каждый глава рода знал, что разгадка истоков семейной магии спрятана глубоко под особняком.