и бездна открывалась изнутри

Наверху, в холле, этого сейчас Рудо видеть, конечно не мог, его брат, брошенный на полу, с трудом перевернулся на бок и затих. Дом подкрадывался исподволь, прислушивался и тянул силы из того, кто оказался самым беззащитным. Возле тела промелькнула рябь — как тень, видимая сквозь толщу воды в бассейне. Скользнула и исчезла. Рабастан перестал дышать. Дом не спешил — для него не существовало понятия времени, оно текло здесь порой по совершенно иным законам. Час, день, неважно, когда, но Дом заберёт и этого члена семьи живущих в нём магов. Ему так было обещано. Таков договор. Белла вздрагивает от звучания своего имени. Но ни капли не удивляется тому, что теперь их не окружает кабинет. Под низкими сводами подземного помещения даже дышать проще. Нет этого назойливого серого света, нет шороха листьев под ногами, нет ощущения прошедшей жизни. Здесь почти привычные каменные стены, и если на секунду замереть, то можно представить, что побег им лишь привиделся. И это почти успокаивает. Она до сих пор видит перед глазами своё собственное лицо, отвратительно худое, неузнаваемое, бледное, с тёмными пятнами под глазами. От этого пробирает дрожь. Зачем, почему, за что. Едва ли Беллу слишком заботила её внешность на протяжении жизни, но и тогда она воспринимала как данность. Она не была первой красавицей, как та же Нарцисса, но всегда обладала чем-то большим, чем внешняя привлекательность — это шло изнутри. Но что сейчас может исходить из иссушенной души, почти покинувшей изможденное тело? Белла осознаёт, что не хочет, чтобы сейчас муж видел её такой — слабой, сломленной, опустошенной. Ведь сейчас перед ним даже не оболочка Беллатрикс Лестрейндж — это воплощение всего того, что в ней столько лет уничтожали.       — Драккл! — Вырывается почти громко. Рудольфус вздрагивает, услышав восклицание жены и осознав, что она стоит так близко. То, что рядом существуют, ходят, дышат, — обращаются к нему! — другие люди, до сих пор удивляло безмерно и заставляло дёргаться, пусть он и старался сдерживаться. То, что Белла никуда не делась, не отстала, не потерялась в череде комнат, всколыхнуло ленивое раздражение. Ему хотелось побыть одному — он сейчас быстро уставал от чужого присутствия. Сесть на пол в самом дальнем углу, как привык в камере, так, чтобы опираться на стены спиной и не спускать взгляда с двери. Не пропустить появления… поймав себя на том, что сжал кулаки до боли в пальцах и задержал дыхание, постарался медленно выдохнуть, вдохнуть и расслабить кисти. Он дома. Наконец-то дома, в безопасности. Он должен что-то сделать, вот только — что? Удивлённо оглянулся по сторонам: серые стены, низкий потолок, полумрак. Дом зачем-то забросил его сюда, вот только воспоминания разбегались, как наглые тюремные крысы. О, нет, они совсем не боялись людей. Лениво, не спеша, трусцой вперевалочку отбегали в сторону, если узник тащился по камере, делали вид, что остерегаются нападения, а сами ждали. Могли сидеть по нескольку часов неподвижно рядом, прислушиваясь, шевеля мерзкими усами — не стихнет ли совсем еле заметное дыхание. Однажды Рудо проснулся от довольно чувствительного укуса — крысе надоело ждать и она, наверное, решила проверить, может ли он ещё сопротивляться. С тех пор старался мало-мальски обезопасить шею и голову, когда удавалось задремать на несколько часов. Мысли разбегаются, но жена ждёт. Стоит рядом, смотрит, как будто у него есть нужные ей ответы. Белла смотрит на мужа внимательно, ясно, как будто не было никакой пелены на разуме. Ей даже не приходится прилагать усилий, чтобы зацепиться за его плечи, развернуть к себе, всмотреться в худое, истаявшее, почти невидимое лицо. Кожа не то бледная, не то желтоватая, изъеденная морщинами. Волосы бесцветные, щеки заросли неравномерной щетиной, глаза потускнели. И всё же она видит в этом подобии человека Рудольфуса, того, кому ещё вчера (до этого бесконечного дня длиной в четырнадцать лет) была готова доверить собственную, такую важную для Лорда жизнь.       — Верни нас обратно, — она не узнает свой голос, так как он совершенно не похож на шуршание старого пергамента. Он звонкий, резкий, в нём властные нотки. Так разговаривала Беллатрикс прежде. Она говорит её устами и сейчас, желая вернуться, прорваться, хотя на осознание этого желания уйдут долгие месяцы.       — Верни немедленно, — вторая фраза обращена уже невесть к кому — к Рудо или Лестрейндж-Холлу? А, не так уж и важно. Сейчас они неразделимы.       — Я больше не желаю быть в темноте и холоде. Подвал как будто отражает её голос едва ощутимой вибрацией стен. Как будто слышит, понимает, но не в силах так быстро проснуться.       — Мы должны, — звучит ещё живее, но словно из другого мира. Рудольфусу от резкого прикосновения хочется немедленно отстраниться, настолько он отвык от касаний. Чужие руки поблизости — это опасность, это обман, это обещание боли. Удержал голос — неожиданно звонкий, сильный, приводящий в чувство. Здесь, в полумраке, Рудо не мог рассмотреть изменившиеся черты Беллатрикс, а потому видел её такой, как принимал всегда. Какой знал, и внешность тут не играла ни малейшей роли. Голос заставил его вспомнить, что они были единым целым. И пусть моменты нежности между ними случались редко, пусть связь их была порой порочной, а страсть уничтожающей, они были связаны и сейчас Белла стала той силой, что тянула Рудо назад, к жизни. Или вперёд, тут уж где рассмотришь свет в конце туннеля.       — Да, — он всё же убрал её руки со своих плеч, пусть перед этим и прикоснулся, накрыл своими ладонями её кисти. — Нам нужно выбираться. Почему он раньше-то не заметил, что стоит буквально на пороге «пещеры осьминога»? Самым любимым занятием в детстве у них с братом было исследование собственного дома, а кто из отпрысков семей, имеющих большое поместье, не любил лазать по чердакам и подвалам, выдумывая пугающие истории? В одну из таких «экспедиций» они и добрались до странного места — стены полутёмного округлого зала казалось дышали, пульсировали, как живые. Да и на ощупь казались совсем не камнем, а чем-то похожим на чешую, не драконью, скорее даже кожу с крупными порами, шершавую, очень прочную. Тёплую. По потолку и стенам время от времени пробегала рябь, меняя цвет «чешуи», вот только поймать взглядом движение не удавалось — слишком быстро исчезало. Они тут же помчались наверх и взахлёб, перебивая друг друга, описывали свою находку гувернёру, пожилому волшебнику, нанятому присматривать за отпрысками отцом. Мужчина, маясь одышкой, даже спустился с ними в подвал, но никакого живого чудища в округлом зале, естественно, не обнаружилось, пусть мэтр Уорвик и согласился, что стены выглядят странно. — Прикидывается, — догадался тогда Рабастан. — Затаился, — не мог не согласиться с братом Рудо. Конечно, они пробирались туда после, и не один раз. Позже Рудольфус побывал в затерянном помещении с отцом, наблюдал, как глава рода касается выступов на стене, брезгливо и болезненно дёргается, а после вытирает с ладони капли крови.       — Это здесь, — скорее сам себе пробормотал Рудо, наклоняя голову, чтобы не удариться. Надо же, а в детстве свод казался довольно высоким. Зал был мёртв. Никакой игры разноцветных бликов по потолку, никакого движения. Стены посерели и покрылись спрутьями, что шелушились, осыпались и противно хрустели под ногами.       — Нет-нет! — Рудо поклясться мог, что чувствовал в доме жизнь. Теперь уже торопливо, вновь позабыв про присутствие жены, он поспешил в дальний угол, где из стены выступало… щупальце? Клык? Коготь? Не важно, Рудо боялся опоздать. Вспомнив о брате, он ощутил тень вины, что не позаботился как должно о младшем, бросил прямо на полу, и чувство, сродни нарастающей тревоге. Вот только прикасаться к серому нечто не спешил, замер. Ему ли — теперь-то уже — бояться боли, но измученное тело и сознание всё равно противились. Прикосновение ожгло кипятком, потянуло силы, завертело водоворотом из обрывков воспоминаний — своих, чужих, радости, горя, страдания, шквалом, сметающим основы его личности, перемешивая и перебалтывая с оттисками иных Лестрейнджей. Крохотные капли крови исчезают в тёмно-серой пустоте, растворяются в магии дома, призывая к воскрешению. Но этой старой громадине всегда было мало — она требовала еще и еще, пожирая, забирая, впитывая все, без остатка, и рано или поздно каждый, кто хоть как-то был связан с этим местом, становился его частью. Это всегда было лишь вопросом времени, и не важно, каким было смертное существование волшебника. Если он рождался с фамилией Лестрейндж, то лишь для того, чтобы однажды стать частью этого места магии. Если входит в род, то подписывается после смерти оставаться в этом мире, без вариантов, переходя в совершенно иную форму существования и магии. На пол Рудо буквально сполз. Прислонился затылком к стене — потеплела, или показалось? Попытался отыскать Беллу мутным взглядом.       — Сейчас должно стать теплее. Попытался встать, отталкиваясь от каменных плит рукой и с удивлением обнаружил, что до сих пор сжимает в окровавленных пальцах палочку. Это, неизвестно почему, кажется Рудольфусу ужасно смешным и он заливается сухим, похожим на карканье старого ворона, смехом. Сильнее и громче, не в силах остановиться. Белла, замерев на границе комнаты, наблюдает за происходящим. Морщится, когда эхо разгоняет звук хриплого хохота, искажая и усиливая. Приближается и протягивает руку, медленно, словно нехотя, на самом же деле едва осознавая свои действия. Выжидающе смотрит на мужа, но очень скоро взгляд делается выразительным, настойчивым, даже суровым. Не думала она, что так скоро станет способна проявлять какую-никакую, но волю.       — Нам пора, — решительно произносит она. Знает, что если Рудольфус что-то вбил в голову, то его не переубедить, но сейчас им необходимо отсюда уйти. Если муж не остановится, то Лестрейндж-Холл воспримет это как знак, и кто знает — быть может, выпьет его сразу. Едва ли Рудо сейчас в силах это осознать — порой общение с древней магией слишком захватывает, и не успеешь опомниться, а жизненной силы уже не осталось. Им нужно подняться в дракклов холл, найти Басти, разжечь камин, пройтись по коридорам. Сделать что угодно, только не оставаться здесь. Дом способен уничтожить также, как и защитить, и всё равно будет расценивать это как великое благо. Вот только их миссия в этих телах пока не закончена.       — Сегодня он справится без тебя, — ещё одна настойчивая фраза. — А нам нужен огонь и тёплая вода. Резкие фразы Беллатрикс рвут смех. Как непривычно сейчас звучат их голоса — режут слух, вызывают раздражение. До сих пор Рудольфус старался говорить как можно реже — отвык. Какое- то время, находясь в заточении, он составлял в уме план, чем обязательно нужно заниматься, дабы окончательно не потерять рассудок. Не распылить накопленные знания, не растратить опыт. Проговаривал про себя тексты заклинаний, выстраивал мысленно цепочки ритуалов, перебрал списки ингредиентов, что могут потребоваться в тех, или иных случаях. Воскрешал в памяти целые тома по теории магии, спорил с авторами, делал пометки на полях в уме, выдвигая свои варианты… Пытаясь сохранить навыки, проделывал привычные пассы простейших заклинаний, представляя, что в руке по-прежнему палочка, оттачивал движения для сложных. Разыгрывал даже призрачные дуэли или боевые ситуации с неожиданными нападениями. Время шло, дни сменялись днями, пустыми, серыми, выстраиваясь в полные отчаяния и ненависти месяцы, а там и годы. Давила апатия, когда хотелось просто сидеть, прислонившись к стене, уставясь в одну точку, и находясь в абсолютном покое. Он даже полностью ушёл бы в себя, если бы ему позволили, но нет. Дементоров такой исход точно не устраивал. Оставалось искать силы и спасение в собственной ярости. Копить злость, бодрить себя ненавистью, отыскивая мнимых и настоящих врагов и противников. Беллу он тоже ненавидел. Долго, сильно. Ох, насколько явно он представлял, как сжимает руки на точёной шее жены и давит, давит… пока не посинеют губы и не исказится предсмертной судорогой лицо и так искажённое ненавистью. В какой-то момент Рудо крепче сжал пальцы на палочке, захлёбываясь собственным смехом. Он так долго представлял, так почему бы сейчас не привести мечты в жизнь? Ну же, ну! Давай! Ударь! Убей, — нашёптывали древние камни, и измождённому Лестрейнджу с трудом удалось сбросить наваждение. Сколько он так сидит? Дом всегда был охоч до свежей крови, а сейчас и подавно рад каждой малости. Нужно двигаться. Тёплая вода и огонь в камине. Рудо настолько отвык от самых простых вещей, что первое умывание и бритьё после побега казалось сущей пыткой — словно кожи лишался. Сейчас он, пожалуй, не против повторить, только оставшись наедине. Чужое присутствие до сих пор тягостно. Нужно привыкать. Начать сначала? Отыскать себя прежнего? Что ж так сложно-то. Дала ли им жизнь шанс закончить начатое? Или намекала, что пока живы, не поздно исправить то, что пошло не так? У дома точно было по этому поводу своё мнение: они должны служить во благо рода, а не отвлекаться на новомодные веяния и отдавать кровь за чужие идеи. Дом был недоволен. Дом осуждал. Светильники зажигались перед новым главой рода, но медленно, словно нехотя. Род. Как он мог забыть. Как он вообще мог желать умереть в северной треугольной далёкой башне, когда у него есть обязанности! Рудо вздрогнул, словно ощутил на затылке отцовский подзатыльник и даже приободрился. Он согреется, приведёт себя в порядок. Поест и выпьет. Да, обязательно. А позже проанализирует ситуацию и определится с новыми целями, где, определённо, большее внимание будет уделено семье. Семье, — Рудо бросил взгляд на жену. Она тоже входит в род, дом её признал. Пусть остаётся.       — Да, надо поспешить. Рабастан, — тревога стала сильнее. Не стоило бросать брата одного. И Рудольфус ускорил шаг, почти не обращая внимание на то, что обивка стен пусть не становится новой и блестящей, но уже не свисает покрытыми плесенью лохмотьями, а светильники горят чем дальше, тем ярче и ровнее. Дом принял их. Уже победа.