Пятый святой

Мальчишки всегда мальчишки. Даже когда в будущем им предстоит стать степенными святыми отцами, окормляющими целые приходы, если не благочиния. Любой запрет для них – руководство к действию, а запертая дверь – личный вызов. Отрок Ермошка, по прозвищу Ясенева Ложка, за неполный год учебы в духовной семинарии уже успел сунуть длинный веснушчатый нос во все возможные углы и дыры. От затянутых паутинным бархатом монастырских подвалов, где под вековым слоем плотно слежавшейся пыли молча ждали своего часа огромные бочки со ставлеными медами сорокалетними, до крутого конька новой черепичной крыши. Само собой, потом и коленями на горохе стоял, и в «строгой келье» на хлебе и воде сиживать доводилось, а порой и под розгами лежал, выставляя под бесстрастные васильковые вежды небес тощую костлявую спину и такой же поджарый зад. Однако было место, куда даже Ермошка ни разу не смог попасть, хотя и очень хотел. Старый чердак над учебным корпусом, вечно закрытый на проржавленный навесной замок ненашенской работы. Единственное, что оставалось – это раз в седмицу, получив послушание на мытье полов в классной комнате, подняться по скрипучим доскам рассохшейся лестницы и в очередной раз убедиться, что путь закрыт. Но терпенье (или нетерпение?) и труд всё перетрут. В один прекрасный день, точнее в едва освещаемую убывающим месяцем ночь, замка на месте не оказалось. Ясенева Ложка ужом протиснулся в приоткрытую щель, но тут его ждало небольшое разочарование. На первый взгляд под сырыми темными балками были лишь паутина, плесень и мертвые мухи. Да целеустремленные цепочки муравьев, успешно обживающих рукотворные зиккураты давно засохшей глины (старшаки говорили, что раньше здесь неплохо обучали лепить фигурки для праздничных вертепов, однако при нынешнем патриархе вышло разъяснение, что сие есмь наущенье бесово, и это дело заглохло). Где-то в глубине душе Хороший Мальчик прошептал: «Пошли отсюда. Посмотрел и будет, ну!». Но прозвучало это столь неубедительно, что Ермошка даже и не подумал прислушаться к внутреннему голосу. Наоборот – потихоньку прокрался мимо кучи тряпья на полу к какому-то явственно обозначившемуся у дальней стены огонёчку. Так и есть. Там помаленьку тлела и чадила старая закопченная лампадка, едва-едва освещая знакомую по многочисленным репродукциям икону «Святы братие». Четверо юных князей прошлых лет, состоявшие меж собой вроде бы в кровном родстве, когда-то приняв от рук недругов некую мученическую смерть, были удостоены венца и почитания. Что-то вроде того на уроках говорили. Дела давно минувших дней, преданья старины какой-то… Но было здесь что-то непривычное. У знакомой с младых ногтей композиции внезапно оказался совершенно неизвестный правый угол. Подойдя вплотную и поднеся к нему лампадку, Ермошка с риском спалить полотно разглядел там кого-то еще. Ну да, на картине определенно был и пятый святой. Чуть позади других, но зато выше всех. Перед ним был нарисован воткнутый в землю широкий меч, а на самом яблочке эфеса сидела едва различимая маленькая птичка. Синичка что ли? Эх, жаль, темно. Не видать ни зги. Неожиданно оставленное за спиной тряпье зашевелилось. Не успел мальчишка толком обмереть от ужаса, как из мрака вышел сухощавый седобородый Марк Заточник в заношенном до дыр сером подряснике. Старейший из монахов, некогда наложивший на себя епитимью не видеть солнечного света тридцать лет и три года за давно забытый всеми и ведомый лишь ему проступок. Встретить его можно было лишь в сумерках, правда, случалось это столь редко, что суеверные школяры так и не смогли придумать верную примету – к добру это или к худу? - Прости, если напугал тебя, маленький брат. Что-то меня сморило. Сегодня ведь как раз день обращения Харитона Клятвопреступника, а кто же, кроме меня, его на том свете согреет? - А кто это? Я ж еще только в приготовишках, дяденька. Вы уж звиняйте, мы таковских не проходили… - И не только вы. Хотя вот этих четверых даже ты уже должен знать. - Должен? Ну, наверное, да… - Лодырь ты и балбес, значит. – Морщинистая рука, больше похожая на лапку летучей мыши, отвесила мальцу легкий символический подзатыльник. – Хотя это и к лучшему. Неисповедимы пути Его, если как раз в эту ночь привел Он ко мне незамутненную душу. Может быть, именно тебе суждено меня сменить на этой стезе. - На чердаке то есть? - В том числе, да. – Монах мягко опустился на колени, широким жестом приглашая Ермошку последовать его примеру. Мол, да ты садись, а то в ногах правды нет. Разговор впереди будет долгим, так чего стоять-то? - Чадолюбие, как тебе прекрасно известно, мой маленький брат, издревле уважалось на нашей земле. Но не всегда оно идет чадам на пользу. Не желая устраивать свару между сыновьями, древние князья частенько дробили свой удел, чтобы каждому досталось по кусочку. Те, в свою очередь, не хотели обижать своих сыновей. И так далее. Словом, наступила та унылая пора, когда князем считался каждый, у кого есть огороженный детинец, куда можно загнать в случае опасности скотину со смердами, да пара десятков оружных кметей, которых можно выставить на забрало городского частокола. Ну а когда дробиться дальше стало уже совсем некуда, началась та самая многовековая Великая Усобица, когда брат восставал на брата, а сосед шел войной на соседа ради жалкого клочка пропитанной слезами и кровью земли. Долго ли коротко ли, но в бесконечной череде взятых на щит городов и преданных огню посевов сколотилось несколько довольно крупных княжеств, подозрительно косящихся друг на друга, словно волкодавы перед кормёжкой, и пригоршня трусливо жавшихся к их ногам шавок помельче.