Пятый святой

Марк Заточник на миг прервался, оправляя фитилек в едва теплящейся лампадке, затем продолжил повествовать свою историю. - В такую-то лютую годину и сел на прадедовский стол юный князь Харитон свет Игнатьевич. И начал с того, что протянул руку дружбы «полукнязю» Гомзе. - Ясенева Ложка! Это как так – полукнязь? - А вот так. Уродился он байстрюком, прижитым старым князем Довмонтом к исходу своих лет от девицы вовсе не княжеского корня. Однако тот признал наимладшего сына равным среди прочих и отрезал ему на кормление небольшой надел на краю своих владений. И малой оказался не промах. Пока старшие братья отцово добро проматывали, он его – приумножал. И под закат жизни подмял под себя почти все Довмонтовы земли. Правда, у него самого семя не крепким оказалось. Выросла лишь дочь от первого брака, да малолетний сынок от второго. Причем, те девицы, что за него выдавали, были худородней некуда – из мелкопоместных угасающих боярских родов. И по всему выходило, что не усидит Гомзин сын на дедовском престоле – сразу на клочки всё растащат соседи аки коршуны. Да вышло-то по-иному. Поверил уже давно хворающий князь Гомза племяшу своему двоюродному Харитоше. Заключил с ним союз. И, как водится, обменялись аманатами. Прислал Игнат дядьке сестру свою Ефросинью, а тот ему на воспитание – наследника своего Вольгаста. Много кому не по нраву таковой союз пришелся. Да почитай, что и всем. Но где лишь поворчали старики, что не по чину байстрючьему отродью с Игнатьевичами водиться, а где-то решили так повернуть, чтобы союз этот сам собой во вражду перерос. Ходил Вольгастушка за князем Харитоном в отроках. Тот и правда воспитывал его по своему разумению – и на советы брал и на пиры звал. Вот как-то на хмельной пирушке и пал малец наземь, схватился за горлышко, посинел весь, хрипит… А было так, что оружными за стол лишь мужи княжьего звания садятся. И в тот черный день только Харитон один и был с кинжалом. Бросился он к воспитаннику, гридням кричит: «Держите его! Крепко!», а сам норовит прокол под кадык ему сделать, чтоб было чем вздохнуть, если у парня вдруг горло завалило. Да токмо зря в крови замазался. Помер тот на руках у него. А те, кому сие выгодно, сразу по всем городам и весям понесли: «Харитошка аманата Гомзиного на пиру зарезал! Быть войне промеж нимя!». Но упредил их князь. Поскакал в одиночку к дядьке, пал на колена, бил челом. А Гомза от горя горького еще пуще расхворался, с постели уж и не вставал. Дочь единственная при нем сидела день и ночь – и поила, и кормила, и подушки взбивала... Рассказал Харитон всё, как было, кинжал ему тот самый в десницу вложил и говорит: «По закону нашему теперь ты своего аманата можешь жизни лишить. Об одном лишь прошу – пощади мою сестрицу милую, меня режь. Это я за сыном твоим не уследил. Мне и ответ держать». Ничего не ответил ему «полукнязь», рукой едва взмахнул, мол – изыди, да к стене отвернулся. И угас там тихонько, никто и не приметил, когда он долго жить приказал. И вышло так, что вернулся Харитон оттуда домой не один, а с сестрой живой, да еще и женой молодой. Не ведаю я, что тогда между ними случилось, но Волхова Гомзина за него прямо там замуж вышла, даже траур по батюшке не истаскав. Вот так князь Харитон Игнатьевич одним махом владения свои удвоил, встав вровень с сильнейшими землями. Да только прозвали его Харитон Детоубийца. А Вольгаста-отрока прославили как мученика невинного, от руки злодея павшего. Монах ткнул длинным заскорузлым пальцем в худенькую невзрачную фигурку в левом нижнем углу образа, почти прикрытую богатым окладом. - А икона с ним местночтимая споначалу длиннёхонько именовалась: «О братие загубленном помолися». Ныне это заглавие и не припомнит никто.