Пятый святой

- Ну вот, до рассвета уже немного осталось. А от сказания моего и того меньше. Много воды с тех пор утекло, когда постучался во тьме ненастной в скит к схиигумену Макарию одинокий притомившийся путник. Дряхл он был и сед. Но глаза его горели огнём неукротимым, и всю ночь напролёт он молился и плакал вместе со старцем Макарием. И поведал ему с глазу на глаз всё то, что я тебе сейчас пересказываю. - Но подожди-ка, дедушка… ведь, если с глазу на глаз, то ты, значится… Невесёлым каркающим смехом ответил ветхий монах. - Что ты, что ты, братец. Столько не живут. Не Харитон я и не Макарий, вот те крест. - Но откуда ж тогда сию тайну великую ведаешь? – не поверил Ермошка. - А вот когда устал великий князь Харитон свет Игнатьевич рыдать и каяться, мол, столько клятв преступил, столько крови пролил, я Родину спас, а душу – сгубил, стукнул посохом своим пудовым схиигумен в стену соседней клети, где скоблил деревянные половицы некий юный трудник. И предстал под их очами сиротина молодой, словно лист перед травой. - Скажи-ка нам без утайки, сколько раз ты видывал лето красное? – строго нахмурив кустистые брови, вопросил его отец Макарий. И дважды по семь раз загнул пальцы отрок. Четырнадцать лет, стало быть. - А сколько раз ты видел, как сила ратная топчет рожь нескошенную? - Ни разу. - А сколько раз ты видел, как пылают дома городские да избы деревенские, когда тушить их уже некому? - Ни разу… - А сколько раз ты видел, как лежат неубранными мужики с животами распоротыми, дети с головами раздробленными, женщины с грудями отрезанными? - Ни разу не видывал, отче, и видеть такую страсть не хочу! - Так узри, княже, вот этот отрок, дурных усобиц, землю нашу разоряющих, отродясь не видавший, и есть лучший ответ на сомненья твои. Он и тысячи таких, как он, и есть важнейший плод твоих стараний. Он же будет и основным свидетелем деяний твоих, ибо после всего здесь услышанного, в мир я его, сиротинушку, уже не верну, а благословлю на постриг под именем Марк. И бысть ему метой календарной, про новую памятную дату напоминающей – о дне обращения Харитона Клятвопреступника. - Что-то я про такой день и не слыхивал… – усомнился малец. - Увы мне, грешному, но есть в том часть и моей вины. Ровно в годовщину того события стало у нас в скиту одним затворником больше, а по всем городам и весям объявили о скоропостижной кончине великого князя Харитона и начале новой династии, от наследника его прямого – княжича Романа свет Харитоновича идущей. А наш новоиспечённый брат Паисий Молчальник при пострижении в монахи обет молчания выбрал. Наверное, чтоб лишнего ничего не сболтнуть невзначай при ушах посторонних. А затем через годик-другой брат Паисий смиренно отдал богу душу. И сработали богомазы наши по просьбе самого схиигумена икону новую, «Святы пятеро братие» озаглавленную, только всего в одном списке. И возил ее старец Макарий на Вселенский Собор. Но не смог переубедить там высших иерархов, не нашел веских доводов в пользу того, что князь Харитон, якобы клятвопреступный, ничем не хуже Браниполка блудодейного, или Ворона чревоугодного, или княжича Глебушки безвольного. Лишь в одном изменение вышло – постановили отцы церкви убрать из названия иконы число святых братьев. На будущее. Если вдруг окажется, что кто-то там лишний или всё-таки надо б добавить кого, именование образа уже в очередной раз менять не придется. И то правда – сколько ж можно-то? Быть может, если б начать бы ему с малого – с местночтимого страстотерпца какого-нибудь, так потом потихоньку дожили бы и до всеобщего почитания. Но не утерпел отец Макарий, рубанул сплеча. Должно быть, не рассчитывал старче на то, что ему достаточно времени свыше отмерено, вот и поспешил слегка. Ну и наговорили там старику всякого непочтительно. Так что, не солоно хлебавши возвернувшись, отец схиигумен от огорчения слёг, а вскоре и вовсе преставился. Скит прикрыли, и я, смиренный инок, с заветной иконой под рубищем по миру пошёл, пока сюда не прибился. Да вот только показать ее хоть кому с той поры не осмеливался. - Ясенева Ложка! – коленопреклонённый, Ермошка вскочил, заходил скорыми шагами от стены к стене, яко пардус по клетке. – Но зачем столько лет прятать правду? Надо ж было рассказать людям, как оно всё на самом деле! Неужели они не поймут? - Попробуй, маленький брат. Коли ты чист душой и сердцем отважен, проверь на себе, так ли это просто, как кажется – заставить столько людей отказаться от привычного им ради истинного? И совесть моя укоризненная тогда твоим жизненным подвигом очистится, ежели твоя неоперившаяся дерзость мою неизбывную трусость искупит. - И попробую! Подумаешь, подвиг – не смолчать… *** - Эх, святая наивность, – митрополит Ермолай усмехнулся в густые сивые усы, затем, даже не поплевав на толстокожие пальцы, загасил начавшую уже чадить свечу. Заканчивалась очередная памятная ночь одиночного бдения пред сокрытым от глаз людских образом «Святы братие», где есть неучтённый пятый брат. Сколько их уже было? И не сосчитать! А сколько еще будет? Бог весть… Зато этот День Обращения выдался не совсем обычный. Сегодня удалось спрятать победу малую личную в футляр от победы большой и всеобщей. Впервые за долгие годы открытых диспутов и келейных интриг ярый поборник всего новейшего митрополит Ермолай Воитель собрал достаточно сторонников, чтобы убедить патриарха внедрить книгопечатание в богоугодное дело распространения священных текстов. В чем главная выгода – упрощение соблюдения их единообразия. При этом в методических материалах для отцов-преподавателей всех духовных семинарий со следующего учебного года впервые появится правильный список иконы «Святы братие», дополненный житиями пяти святых. Пяти! И сразу во всех. Благодаря хитрой печатной машинерии и неусыпным трудам митрополита, с первых же дней на своем посту привечающего подобные новшества. Но стоило ли оно того? Постоянные склоки с непримиримыми и дискуссии с осторожными, заочные наговоры и шипение в спину от клеветников и завистников. Вызовы «на беседу» к двум предыдущим патриархам, пытающимся понять, нет ли здесь признаков опасной ереси или даже раскола. И ежегодная бессонная ночь в память о той, давно минувшей, когда столь опрометчиво прикоснулся к тайне, отпустить которую уже не смог. И внутренний голос, каждый раз заставляющий его кидаться в бой, требуя не уступать ни пяди даже в малозначимых для других пустяках (за что один из самых молодых митрополитов и был прозван Воителем), ответил: - Стоило, Ясенева Ложка!