Пятый святой

Марк Заточник горько вздохнул, верно, вспомнив о чем-то своем, некогда желанном, да не сбывшемся. - Ну, так я дорасскажу, покуда ночь совсем не кончилась. Шли годы. Жизнь менялась. Уж на лествицу никто и оглядывался. Старшинство по-другому стали мерять. Кто толковый да оборотистый, будь ты хоть из ветви Довмонтовой, хоть из Вышеславичей, того старый князь Харитон, всё чаще «великим» называемый, над другими поднимет и к себе приблизит. А кто не оправдал доверия, пусть даже свой, Игнатьевский – лежи на печи и жуй калачи. Правда, князь отходчив был. Мог из опалы вернуть и другой удел дать. Только смотри, вдругорядь не оплошай, иначе можешь до конца дней своих в каком-нибудь медвежьем углу на воеводстве просидеть, хоть и старше других по роду будешь. И вот начал князюшка уже и за Кудыкины Горы посматривать. Хотя там наших земель никогда не бывало, но охотный люд вести приносил, что руды там всякой богато – хошь железной, хошь медной, а хошь – и золотой. Да пушнины полны леса еловые. Но была одна преграда. Князь Ворон сын Туров. Наследственный правитель Приграничья, где Игнатьевичами даже и не пахло. Свой там был род и своя дружина. Только вот с малолетства тучен был тот Ворон, а в зрелости и вовсе зело грузен стал. Многие смеялись, что в кибитке ему сподручней было бы передвигаться, но последний из рода Туровичей честь княжескую всё же марать не спешил и на коня еще взбирался, хотя бы и с двумя-тремя стременными в подмогу. А молва доносила, что ропщут потихоньку кмети Вороновы. Бесславно они при нем жили, да чего греха таить – и безденежно. Князю их ендова с медовой брагой милей, чем щит и меч, а сладко есть и мягко спать приятней, чем на брань скакать. Вот и сидит его дружина по хатам, ни тебе бархата и аксамитов для жёнок и дочек, ни тебе серебра-злата в кубышку припрятать. И настал день, когда сила Игнатьевичей вышла к Приграничью. А там уже стоял шатрами с войском Ворон Турович. Поджидал. Донесли, видать, добрые люди. Забыл сказать – они же слыли в родстве, хоть и по матери. У князя-то Игната свет Будисвитовича супруга его Желана Туровна, как раз из тех краев была. Так что никто и не удивился особо, когда Игнатьевские полки встали за два перестрела от Туровских, а князь Харитон дальше один поскакал. Всем известно, что по-братски оно, конечно, лучше договориться, без лишних кровопролитиев. Тут уж собственные кмети стали на князя Ворона косо поглядывать, мол, что стоишь? И ты давай скачи. Сомневался сперва Ворон Турович. Но Харитон Игнатьевич сам помог ему от сомнений избавиться. Придержал коня горячего, и шелом свой, и щит, и меч скинул оземь, и панцирь туда же. Лишь в кольчужке лёгонькой остался. Мол, не боюсь я тебя. Верю на слово. Тут князь Ворон осмелел и тоже вперёд выехал. В полной броне, щит за спиной, меч в ножнах на поясе, у седла – чекан да сулица. Ничего ему братец не сделает! Ан сделал. Плёточка-то у него как раз с тех пор осталась, когда Новоторжище проучили. Да не простая она ж была, а памятная. Жена его, верная Волховушенька, да братец ее младшенький Вольгастушка, когда на реке Широке росли, что в Великую нашу втекает, с детства рыбачить любили. И забрала с собой Волхова свет Гомзина, дом родительский покидаючи, крючки рыболовные бронзовые. Малую горсточку, всякоразных размеров. А князь Харитон, отправляясь за братом на полночь, троицу самых крупных у ней «в памятку» попросил, собственноручно свил плётку-треххвостку из бычьей кожи, да на каждый конец по крючку и привязал. «Княжьей меткой» вслед за тем в Большом Торжке называли, коли у кого ими шкура с мясом выдрана. Да только метой такой потом столько людей по всему Новоторжищу выхвалялось, что князь наш и за весь день бы не перехлестал. Ну так вот тую плёточку в тот день Игнатьевич с собой и прихватил, оказывается. И как съезжаться стали с Туровичем, он вдруг коня пришпорил, подскочил к нему лютым бесом, в седле поднялся, да плетью по глазам и шваркнул. И ведь попал. Шелом княжеский наборный был – и с переносьем и с затыльником и с щёчками. Да не спасло ничего князя Ворона. Мешком с кизяками из седла он рухнул, да так лежать и остался. И болтали еще некоторые, будто бы с портками мокрыми валялся там Турович. Да то врут, поди, наговаривают. А вот князь Харитон поскакал одинёшенек дальше – на копья, на мечи, да на стрелы неприятельские. И на стременах в полный рост вставши, вскричал он голосом зычным, не в одной битве приказы раздававшим: «Где князь ваш, дружино? То не князь – то псина битая. Но азъ есмь князь! Кто со мной пойдет – тому и рати и славы и земель и богатства!». И случилось страшное. Небывалое. Не поднялись кмети туровские на сечу смертную за честь княжью поруганную, а перешли под руку к Игнатьевичу. Почти все, считай, до единого. И по весне собрали они припасы, за осень заготовленные, взяли струги длинные, за зиму сколоченные, да спустили их на воду под Кудыкиными Горами. Но уже с той стороны – с восходной. И ведь не соврал князюшко. Рати было много. И земли много. И славы. Кто не помер от стрел дикой чуди, от немочей, доселе неслыханных, либо просто с голодухи, большими людьми на новых владениях стали. Управителями краёв столь обширных, что по три-четыре удела там по-старому вместилось бы. Да только вот ушло туда со стругами три полных сотни, а воеводских крепостиц меньше десятка устояло, куда прислал потом великий князь Харитон своих стрельцов, вели коих двое детей боярских прозванием Сало и Кобель. Да еще несколько десятков кметей домой возвернулись, кто больной да увечный – их с ясаком взятым под очи княжеские прислали. Взгляни мол, княже, на дары твоей новой земли, нами оприходованной. А остальные как ушли – так и сгинули. Но ведь не в том, чтобы дома на печи помирать, слава дружинная. - А князь Ворон как же, дедушка? Неужто так в поле и пролежал? - Да что ты, милай. Нешто ль так можно? И подняли его, и отмыли, и глаз выбитый повязкой прикрыли. И домой к Харитону отвезли, «на лечение». А в Приграничье прибыл младшенький из Браниборовичей, в ознаменование замирения навечного удостоенный быть княжеским местоблюстителем. Поначалу сам не правил, даже не пытался. Только собирал думных людей и грамоты им зачитывал, что приходят из града стольного, печатью Туровской наследной скреплённые. Якобы по велению князя Ворона писанные, хоть и не собственноручно. А сам Ворон в ту пору еще пуще раздобрел на харчах Игнатьевских, к тому же на коня он больше не садился, да из палат гостевых тоже особо не выходил. И вот вдруг взял да и упал на ровном месте. И не встал больше. Кто говорит – удар его хватил, кто говорит – отравили. Поди разбери теперь. Подумали архиереи тогдашние, покумекали малость с иконописцами, да четвертым его туда же и присовокупили. Ведь погиб на чужбине, в полоне, да от руки братоубийственной претерпев. Тоже лыко в строку. А князя Харитона прозвали недруги Клятвопреступником. Да так оно по сей день с той поры и повелось. Меж тем Приграничье бывшее, ныне Предгорьем ставшее, привыкло уже жить по грамоткам, из столицы приходящим. Тем более, податному населению разницы вообще никакой не оказалось, под Туровичами быть или под Игнатьевичами. А тем, кто не с земли живет, а через ближнего своего питается, даже лучше стало – все товары, что с заката на восход, что с восхода на закат, через них проходили. Как тут ручки не погреть-то? Так что когда по смерти братца Ворона прислал обратно великий князь Харитон перстень с печатью Туровской, стал им уже Некрас Браниборович от своего имени указы пришлёпывать – «князь решил, бояре приговорили». А сынок его, Вадимушка, от боярышни тутошней урождённый, тот и вовсе прежнее боярство остатнее по пустякам не тревожил, лихо ставил печать с диким туром, как свою собственную.