Имя мне — легион

Вокруг все горит. Рядом с ним — и на несколько километров вокруг — все, нахер, полыхает ярким, вырвиглазно алым пламенем. Огонь трещит и посвистывает, жадно поглощает здания вокруг и кричащих людей — тот, кто устроил это файершоу, явно хотел их не просто напугать; нет, магический огонь, сжирающий на своём пути все, что может гореть, — и все, что не может, тоже — зажигают совсем не для того. Хотел бы напугать — швырнул бы файерболом. Ярик, на самом деле, тоже так вот умеет: выжигать все вокруг в золу и в пепел, в мёртвую неживую пустыню. Умеет. Но очень не любит. Яру больше по душе банальные фиолетовые огненные шары; ими при желании можно и убить, и просто припугнуть. Яру нравится вариативность. Эдакий выбор, словно иллюзия контроля над жизнью других. Он не привык к бескомпромиссности и тому, что существует только один исход. С оглушительным грохотом неподалёку падает балка. Огонь с одинаковой охотой слизывает с площади податливые деревянные доски и холодный камень. Яр не любит пожаров, но не может не признать: это красиво, это очень красиво. Несмотря на запах гари, копоти и паленой человеческой плоти; несмотря на обжигающую роговицу яркую кроваво-красную стену огня и жар, который ветер доносит до его лица. Ярик не вмешивается — не видит смысла. Он видит полупрогоревший флаг в руках одного из кричащих, — это флаг власти, которую он сам в числе прочих пытается свергнуть, — он слышит, как сюда едет пока ещё государственная полиция, замершая в одной улице от горящей площади и судорожно вызывающая подкрепление. Он просто чувствует: там, за пламенной стеной, беснуется кто-то из своих. Так полыхнуть способны только дети революции. Яр чувствует, как из него уходит первозданный, животный ужас перед огнём и настолько жуткой смертью. И замирает. Наслаждается зрелищем. Почему-то он уверен: все это для него; что-то внутри говорит: смотри, смотри, не отворачивайся. Эта картина — твой новый театр. В главных ролях — полиция, росгвардия или фсб; все вокруг пожирающее пламя и человек, чей громкий сумасшедший хохот сливается с треском и воем огня. Человек легко проходит сквозь огонь — Яр не впечатляется, Яр знает этот простенький фокус, которому учат в самом начале. Пройти сквозь собственное пламя — что может быть проще. Впечатляет его скорее момент: высокая, повыше его самого фигура в объятиях алого жаркого пламени. Что тут поделаешь, Ярик натура тонкая, творческая. Ему бы на сцене петь и цеплять пальцами гитарные струны. Пылающий парень останавливается рядом с ним, и Яр не может разглядеть ничего кроме огня. — Хорошо горят, а? — он с лёгкостью перекрикивает и вой пламени, и предсмертные крики людей, и Яр залипает на этот голос просто невозможно. — Как щепки. Он качает головой. Парень выглядит обыкновенным позером, весь в своей огненной мантии. Выебывается. Хвастается. Ярику что-то сладко царапает коготками сердце: перед ним выебывается. Приятно. — Красивый цвет. Ему хочется отвернуться от обугливающихся трупов и догорающих домов на площади; ему хочется смотреть на это торжество огня, смерти и вопля вечно; ему хочется увидеть то, что прячется за огненным фасадом; ему хочется никогда на это не смотреть, оставшись в жутком мгновении. Цвет действительно красивый. Ярик любит свой фиолетовый, жгуче-кислотный, горящий неестественно и жарко на пальцах. Но вот это — словно кровь горит. Парень смахивает пламя в сторону догорающих зданий; то взвивается с новой силой. Оборачивается к Яру. — Саша. — Ярик. У него горячие руки и цепкие, сильные пальцы, сжимаются на яровой руке крепко и почти больно. Почти — ключевое слово. Яр на него смотрит и натурально подыхает от зависти. Саша ему смутно знаком; Яр видел его несколько раз на собраниях, тот отчитывался чётко, хмуря русые брови и первым вылетая из залов и комнат. Яр думал: он такой же, как все, просто удачливый или хорошо врет. На самом деле, вот откуда у него на счету столько стычек и столько побеждённых служителей старого закона. Саша стоит и смотрит на него ярко подведенными глазами; взгляд у них сумасшедший и цвет сумасшедший, ярко-зелёный, пылающий, ядовитый. Ярик никогда не видел таких глаз, видел только пламя. — Я же тебя знаю, — усмехается вдруг Саша краем рта. — Ты из двадцатки Тесс, ходишь с ней на собрания почему-то... Артист, — дёргает острым подбородком в сторону догорающего, уже не беснующегося, а понемногу затухающего огня. — Как тебе мой спектакль, артист? Ярик пожимает худыми плечами. Достаёт из куртки пачку сигарет и прикуривает от алого пламени, что осталось совсем немного у Саши в волосах. Предлагает ему — Саша мотает головой и затягивается какой-то синтетической электронной дрянью. Яр понимает, что ему вот это все в кайф. Огонь, текущий по венам, как раз по цвету к крови; запах, крики и вид; смерть, которая за ним тянется словно плащ. Саша со своими размалеванными чёрным глазами, ядовитыми — убийственными — радужками, кожаной курткой и встрепанными русыми космами выглядит как всадник ебанного апокалипсиса. Он словно мысли читает. Хмыкает, выпуская противно пахнущий клубникой дым в серое пасмурное небо. — Неправильно, — смеётся он совсем не весело, но очень красиво. — Мне нравится... просто быть сильнее, понимаешь? Знать, что я сильнее. Что я могу сражаться за то, во что я верю, и при этом быть лучшим. Притаскивать сводки, в которых я лучший. Видеть в их глазах признание — что я сильнее. Ярик тянет дым, почти неприлично втягивая щеки, и думая, что если бы существовал Люцифер, надменно взирающий на того, кто решился скинуть его с небес из желания вознестись выше их всех, то у него бы было сашино лицо. — Гордыня — есть начало всех прочих грехов, — цитирует он какого-то из давно мёртвых католиков, и Саша снова над ним смеётся, но на этот раз по-настоящему, и Яр замирает кроликом перед удавом, просто слушая этот смех. — Хочешь считать чужие грехи, артист? — он выгибает бровь. — Валяй. Приходи-ка завтра — мы с девочками будем вербовать народ. Там и посмотришь — один я такой или имя нам — легион. Он так легко мешает цитаты из библии с простыми словами, что Яр выдыхает свистяще, бросает на землю недокуренную сигарету и осторожно берет из его руки бумажку с адресом. Почти центр, какая-то местная подворотня. В Петербурге таких много; Петербург Яру порой кажется вообще городом, состоящим насквозь из каналов и подворотен. Когда родной город гибнет в грязи, магии и революции, остаётся любить то, что незыблемо. Саша вдруг плавно разворачивает его за плечо. Руки ещё не остывшие от пожара жгут даже через куртку; жгут небольно, приятно даже, но Ярик все равно дёргается — от неожиданности. От прикосновения, впрочем, все равно не уходит — не потому что не хочется, а потому что не получается. Он замирает на месте и ругает себя за то, что отвлёкся. ОМОН наставляет на них автоматы. Яр думает, что драться придётся ему — Саша только что устроил настоящий пожар, Саша не потянет, наверное, даже самый простенький файербол. Драться Яру не хочется. Он любит швырять файерболы и любит бить на поражение, он ничего не имеет против убийств, просто... просто не хочется и все. Имеет ведь он право на желания, да? По всему выходит, что не имеет. Саша неожиданно наклоняется, щекочет щеку мягкими русыми волосами. Перехватывает ярову руку за запястье, направляя. — Смотри на них, — шепчет, обжигая ухо быстрым неглубоким дыханием, — смотри, видишь. Автоматы, так глупо против магии, да? Но действенно... Не покажешь им, кто сильнее? Не покажешь, кто круче: нынешняя власть или оппозиция? Если у этой страны вся оппозиция такая припизднутая, как Саша, обреченно думает Яр, то понятно почему в ней все так паршиво. С красивого сашиного лица на него смотрят глаза Мефистофеля. — Здорово быть мессией, а? — смеётся Саша ему в ухо, и для Яра этот смех — как спусковой крючок, как выстрел из стартового пистолета, как тряпка в руках умелого тореадора. — Вы кто? — спрашивает дрожащим голосом высокий худой омоновец. Совсем юный, судя по тембру. Саша сжимает ярову руку, ту, в которой не наливается опасное грозное фиолетовое пламя. Пальцы приятно обнимают запястье, на котором нервно колотится венка. — Сама революция, — бросает Саша, дерзко сверкая ядовитыми невозможными глазами. С яровых рук стекает волна огня. Он успевает увидеть ужас на чужих лицах, а потом их накрывает огнём. Криков не слышно — все забивает сашин торжествующий хохот. Он безумен — но тогда и Яр безумен вместе с ним. Саша был прав, отстранённо думает Яр, глядя на их сомкнутые руки. Иногда приятно почувствовать себя богом.