Имя мне — легион

Саша замечает в толпе синющие горящие оксидом серы радужки и улыбается немножко краем рта. Пришёл. Не испугался. Переварил безумие на площади, трещащий огонь, крики и предсмертные стоны и не решил, что это не по его части. Саша, честно говоря, очень боялся, что Яр не придёт. А теперь он стоит в толпе пришедших послушать ебанутых революционеров, раскидывающих листовки и на досуге сжигающих служителей закона. Ярик, на самом деле, уже с ними, уже _за_ них, Саша видел вчера его в деле — и охуел, если честно, от того, как волна фиолетового огня снесла все живое и неживое в раскаленном и смертоносном потоке. Саша не думал, что он решится. Саша вообще думает о мальчишке, очевидно, слишком плохо, слишком недооценивает; сказывается то, как при всех их случайных встречах он ходил хвостом за Тесс. От Аньки ему явно достанется по башке: он знает, что она артиста бережёт, как старшая сестра. Непонятно, почему таскает за собой на собрания, но защищает. Саша хихикает, представив лицо Тесс, если бы она видела вчерашний перформанс. Если бы она видела: яркое пламя, исказившееся не то в улыбке, не то в оскале лицо, мёртвые обгорелые трупы. Она не видела, жёстко обрывает себя Саша. Никто не видел. А те, кто видел, уже ничего и никому не расскажут. Чужое безумие он ласково сохраняет где-то у сердца: приятно почувствовать себя богом, конечно, приятно, но ещё приятнее почувствовать себя Мефистофелем. Саша любит Гете в оригинале, и сводить с ума в определённом смысле глупых наивных революционеров он любит тоже. За его спиной стоит Василиса. Верка где-то там, с остальными девчонками готовит представление, или строит глазки парням с той стороны хиленького заборчика из рабицы, или пускает по ладоням синие искорки, развлекая остальных. Василиса — тут. Готовится сменить его с речью; что ж, Саша любит и умеет говорить, но Василиса жжёт напалмом, ведёт за собою толпу, заражая её своим бешеным сумасшедшим энтузиазмом. Саша оборачивается к ней, чувствуя, как ноги гудят от желания спуститься отсюда вниз, ворваться в толпу, встать среди тех, кого они собираются сегодня забрать в свои ряды. Кому он, сука, врет. Саша ласково улыбается Василисе, кивает ей и легко спрыгивает вниз. Тяжёлые берцы ударяются подошвами о землю, удар отдаёт в ноги. Синие глаза сверкают в толпе ярким лучом. Саша пробирается к нему сквозь толпу и сжимает узкое плечо. У Яра накрашены глаза — не так, как у Саши, у Яра они подведены и осторожно выведены, у Яра чернющие тени причудливо сочетаются со стекляшками на острых скулах. Готовился. Саша отбрасывает назад отросшую чёлку и чувствует себя так уверенно среди этой толпы, готовой, на самом деле, внимать каждому его слову. Они сами ещё об этом не знают — пускай, скоро узнают. Саше бы прицениться, кого взять в свою десятку; Саша смотрит и никак не может оторвать взгляд. Ярик выгибает тёмную бровь, глядя на него в упор. Саше льстит. — Почему ты не на трибуне? Саша пожимает плечами. На трибуне сегодня пускай царят девчонки; Саша знает, что тех, на кого не подействует напор Василисы, убедит уверенность Веры, а на остальных и не стоит тратить время. — Потому что я здесь, — он достаёт электронку, поджигает движением пальцев. — Ты смелее, чем я думал, артист. Ярик хрипловато хихикает, отбрасывает черную прядку с лица. Саша себе не отказывает: наматывает её на палец и отпускает, глядя, как тёмная пружинка развивается. У артиста краснеют уши. Саша таких, как он, если честно, не встречал ещё никогда. Яр настоящий и очень живой; Яр как будто горит — жизнью, идеей, неясным благородством. Саша думает, что так и выглядит настоящая революция, а не сопротивление ради сопротивления, в которое он превратился сам. — Тихо, — он шикает на него, развернув за плечи к трибуне. Василиса откашливается и улыбается, растягивая яркие полные губы. В улыбке у неё опасности больше, чем у любого в злобном оскале. — Мир горит, — Василиса говорит негромко, хрипловато, но чеканит каждое слово и все замолкают. — Мир горит, и вы вместе с ним. Система гниёт, и вы гниете вместе с ней! Оглянитесь — что вы найдёте кроме гари и крысиного дерьма?! Она повышает голос, распаляясь все больше и ярче, и Саша чувствует себя одним из новобранцев, летящих на чужой свет. — Вспомните Оруэлла! Вспомните Замятина! Вспомните, блять, в конце концов Ленина — и вы найдёте ответ. Борьба — сейчас она имеет значение, как никогда. Наши голоса способны все изменить! Сейчас, здесь! Саша косится на артиста, с трудом отрывая взгляд от Василисы. Яр смотрит на неё в упор. Яр смотрит на неё как на Жанну д'Арк, ведущую за собой огромную армию. — Она человек вообще? — Ярик смотрит на него, и Саша чувствует одновременно гордость и весёлую бесшабашную смелость. Он знает, как Василисой восхищаются те, кто приходят сюда впервые. Саша и сам восхищается каждый раз, когда она выходит к людям. — Она охуенная, — гордо усмехается он, показывая Василисе большой палец. Она кивает ему, усмехаясь, и отходит в тень, уступая место Вере. Саша приобнимает артиста за плечи, заражая его своим энтузиазмом. Вера вылетает на трибуну, юная, красивая, яркая. Саша забывает порой, что она старше его на три года. Вера не улыбается — Вера пылает зажженным факелом, даром, что не колдует. — Мы сделаем страну лучше! — кричит она сходу, и Саша мурашится немного от её голоса и взгляда. — Я люблю её, слышите? Я люблю и хочу, чтоб она была свободной! Вера на секунду уводит взгляд в сторону, и Саша знает, о чем она думает. Он ловит верин взгляд и транслирует ей мысленно: все в порядке. С ней все в порядке. Они тут все со своей драмой, на самом деле. Вера встряхивает короткими тёмными волосами и улыбается ослепительно широко. У Веры в глазах пламя, а в улыбке — оскал, и Саша так болезненно хочет ей помочь. — Смотрите! — она ведёт узкими плечами, и Саша подозрительно ловит каждый голодный взгляд со стороны. Когда-то — он и сам едва не повёлся на резкий голос и ладную фигурку. Сейчас его тянет всадить файербол между глаз каждому, и с любовью это абсолютно никак не связано. Вера — своя. Вера — семья. Крепкие парни из недавних новобранцев выносят на трибуну ящик с золотом. Саша видит, как у новобранцев горят глаза, и ему хочется презрительно сплюнуть на землю. Сам он к золоту полностью равнодушен как был, так и остался. — Вот это все люди таскают на себе, — выплевывает Вера, и Саша различает у неё в голосе личное, злое, честное. — На эти цацки можно вылечить кого угодно, придумать лекарство от рака, полететь в космос... — У неё девушка в лазарете третий день в себя не придёт никак, — выдыхает Саша Яру на ухо. Тот смотрит на него так, что сразу понятно: проникся веркиными воплями и василисиной убежденностью. — Огонь задел, а он магический же, ты не представляешь, как его можно модифицировать. Яд, все на свете. Верка и раньше к коммунизму неровно дышала, а сейчас её заносит временами... Она замечательная, просто резковата. Яр выдыхает как будто на слове "девушка", сдувается умиротворенно. — А ты? — тихонько спрашивает артист, почти беззастенчиво прижимаясь щекой к его волосам. — Ты тоже коммунист?.. Саша растягивает губы в шальной улыбке и сверкает глазами. Сетку перепрыгнуть оказывается до смешного легко, и он бы напрягся от мысли, что она ненадёжная, если бы в голове не горело от сумасшедшей дурацкой идеи. Вера смотрит на него с удивленным неодобрением, и Саша знает, как сильно она будет орать. Похуй. Он хватает клипсы со сверкающими среди золота голубыми сапфирами и спрыгивает назад. — А я эстет, — усмехается он, ощущая, как немного спирает дыхание от внезапных прыжков. У Яра, когда он показывает ему серёжки на раскрытой ладони, глаза блестят так, что Саша понимает: разгадал. Раскусил, что артисту нравится красивое, яркое так же, как ему самому. — Ты позер, — фыркает он, но Саша видит мурашки на его шее, когда осторожно убирает тёмные волосы назад, задевая кончиками пальцев нежную кожу. Он кивает, бездумно, бессмысленно, и осторожно цепляет клипсы на покрасневшие от смущения мочки. Яру идёт. Синие камни — синие глаза, и лицо от убранных волос становится словно взрослее и строже. Момент, блять, оказывается безбожно разрушен, когда вокруг раздаётся противный вой сирены, а прямо у них над головами пролетает файербол. Ярик инстинктивно пригибается, Саша ищет глазами девочек — хватит с них Лены в лазарете. Вера как раз в этот момент спрыгивает с трибуны, на лету швыряя ядовито зелёное пламя кому-то в башку. Снесёт нахер, понимает Саша. Просто оторвет как гранатой. Его накрывает бешеным азартом битвы, и он разливается пламенем вокруг, стараясь не попасть по своим. Вокруг — снова ад. Их накрывают не просто органы с автоматами, их накрывают маги, и Саша еле сдерживает в глотке хохот. Все по-настоящему. От них никто не ждёт честного боя. Все очень быстро перетекает в бойню, Саша крутит головой, пытаясь приметить сразу всех своих. Вера, Василиса, Даша, Ден, Кир — все вроде в порядке. Он видит, как Игорь отползает к стене, держась за локоть — ранили. Блять. Саша мотает головой, пытаясь найти артиста. Находит — и тут же срывается с места, отталкивая в сторону нависшего над ним омоновца. Яр вскакивает на ноги. Хорош — на лице ссадины, на открытой ключице уродливо вздувается ожог. Саша чувствует, как в груди закипает громкое, глухое, уродливое; на пальцах закипает огонь. — Не смей! — рявкает Яр. — Он мой! Саша смотрит на хищную улыбку на тонких губах и думает, что им очень повезло быть на одной стороне. А ещё — что артист, оказывается, жадный до смерти, жадный до мести, жадный до пламени на пальцах и агонии в чужом лице. Стычка заканчивается довольно быстро. Саша пинает обгоревший труп под ногами и думает, что нужно заняться потерями. Их потерями, разумеется; своих консерваторы похоронят сами. Ярик подходит к нему с огорченным лицом и одной клипсой в ухе. Он потрепанный, и с потекшей подводкой, и выглядит откровенно хуево, но Саша думает, что все после хорошей драки выглядят гораздо лучше. Возможно что-то с ним не так. Под ногами что-то призывно блестит, и Саша указывает на свалившуюся клипсу взглядом. — И нахуя они тебе? Яр подбирает цацку и цепляет её назад, выглядя до смерти нелепо с избитым лицом и тяжёлыми дорогими серьгами в ушах. — Красиво потому что, — артист ехидно щёлкает его по носу, и Саша криво улыбается. Ангельски красиво, сука. В груди рокочет огромный, дорвавшийся до крови и чужой грешности зверь, и Саша бесцеремонно сгребает пальцами узкое запястье. — Жадность, — ухмыляется он и фыркает, напоровшись на непонимающий взгляд. — Второй смертный грех. Всё мы здесь грешны, артист. Ярик кивает и устало тулит подбородок ему на плечо, согнувшись в три погибели.