Имя мне — легион

Аня отвешивает ему пощёчину одним взглядом. Яр смотрит ей в глаза, не мигая, чуть наклоняет голову вперёд, вздергивая острый подбородок. Давит взглядом, неосознанно, случайно перенимая сашины диковатые повадки. Сашины тяжёлые взгляды и давящие жесты — Яр с трудом давит мысленно шутку о том, что они передаются половым путем, и то только потому что ему нужно оставаться серьёзным. Тесс ему практически как старшая сестра; Тесс его практически вырастила, но если он сейчас покажет ей слабость, она никогда его не поймёт. Не примет. — Ты больной или да, — фыркает она, и Яр безмятежно пожимает плечами. Пусть обзывает как хочет, пусть издевается, лишь бы перестала злиться и принимать его за глупого ребёнка, неспособного самому выбрать, кого любить. Она когда-то не разрешила ему полюбить её. Не его проблемы, что он окончательно не оправдал ничьих ожиданий. Он красиво пожимает плечами, отбрасывая назад прядь чёрных, лезущих в глаза волос. — Немного, — он скалится весело, чувствуя себя практически всесильным от своей ненормальной, но возмутительно сладкой любви. — Это проблема? Аня качает головой, поджимая губы. У Ани волосы короткие, короче, чем у него самого; Аня вся такая — стальная, гордая, практически из камня сделанная. Ярик знает, что это неправда. Яр просто её знает, узнаёт ещё, но уже немного знает — что там, под камнем, железом и льдом скрывается страх и искренность; просто её страха и искренности почему-то недостаточно перед огнём, злостью и любовью. Должно быть, все дело в этом. В шести буквах, из которых первая "л", четвёртая "о", а все они целиком бьются у них с Сашей в груди одни на двоих. Яру кажется, что так любить просто нельзя. Не в это время и не в этой стране, не посреди революции — но он любит и знает, что его любят в ответ, и все "нельзя" разбиваются с немелодичным звоном, потому что не может быть "нельзя", когда все вот так. Аня наклоняет голову к плечу и смотрит на него как на тяжелобольного. — Ты забыл, что происходит? — она спрашивает безнадёжно, словно не ждёт от него уже никакой адекватности и никаких правильных, как по книжечке, ответов. Яр улыбается честно подсмотренной и присвоенной — "Вера же говорит, что у нас военный коммунизм, значит у нас все общее, Саш" — улыбкой. Не усмешкой, не оскалом — он улыбается и вдруг притискивает ее к себе крепко-крепко, утыкается губами в ухо. — Олл ю нид из лав, — хмыкает он весело. — И мэйк лав, нот вар. Аня расслабляется в его объятиях, устраивает острый подбородок ему на плечо. — Если из вас, отбитых, будут собирать правительство, я боюсь предположить, какой будет первый законопроект. А Яр улыбается, потому что он первым будет рекомендовать Тесс если не на роль премьера, то как минимум министром внутренних дел, а значит — у этой страны точно появится шанс. *** У Саши тяжёлый голос и тяжёлый взгляд; у Саши в принципе тяжёлое все в такие дни, и все в нем рычит "не подходи, не трогай, убьёт". Яр бы и не подходил и не трогал — в самом начале, а теперь не умеет по-другому, не получается, разучился. Яр обнимает его со спины, утыкается носом в русые волосы на затылке, шумно дышит, чувствуя, как под руками колотится истерично сашино сердце. Нервное, сильное, слишком много чувствующее — он это сердце собирается хранить и беречь до самой смерти. — Ибо я не мир пришёл принести, — Саша скалится жутко, у него на щеках ямочки в неверном свете выглядят как шрамы, — но меч. Яру хочется спросить у него слишком многое — для людей, которые собрались вместе свергать правительство они все ещё друг о друге знают преступно мало. Яру хочется спросить хотя бы про сашино детство, про сашину юность, про то, что толкнуло его на баррикады — что свело его с ума и от чего он, сам не понимая, кажется, его спас. Ярик не уверен, честно, не уверен, но Саша больше не выглядит тем, кто борется ради борьбы от какой-то грызущей его изнутри ненависти. У Саши появляется смысл — и если сашин смысл этой бесконечной войны в том, чтобы выгрызть у страны мир для них обоих, Ярик готов сражаться спина к спине с ним пока не умрёт. Пока, правда, никто не умирает. Пока Саша, совсем оправившийся от ран и переломов, но ещё не выходящий из штаба, не лезущий в драку, целует его в темноте их комнаты тягуче и вязко, почти лениво, и Яр думает, что за время сашиного восстановления они должны были до тошноты ведь нацеловаться — но не нацеловались, не выходит никак. Наверное, как-то так и выглядит то, для чего придумали дурацкое слово "любовь" . Может, его и придумали-то для их встречи — Яр бы ни капли не удивился, вот честно. Саша трогает губами его нос, подбородок и скулы, улыбается надломленно, жутковато, но словно успокоившись. Словно от слов — тяжёлых, библейских, древних — его могут защитить яриковы руки и губы. Яр бы от целого мира защищал его одного, не то что от слов, тяжёлых и древних, но мёртвых, неживыми тенями падающих с чужих красивых губ. Яр трогает их поцелуем снова, трогательно чмокает верхнюю, потом пухлую нижнюю и просто влюбляется в него заново — каждый раз помаленьку. — Откуда ты столько знаешь наизусть? — он не уточняет чего и откуда знает — Саша его поймёт, как всегда понимает; Саша не может не знать, о чем он думает и почему начинает сам этих тяжёлых красивых слов бояться, бояться того, на что тогда, пару месяцев назад (как будто в прошлой жизни) повёлся и купился. Яр чувствует, как из восторга и любопытства это на глазах вырастает во что-то хрупкое и одновременно сильное, честное, дорогое. Безумно важное. Безумно безусловное. Наверное, так и случается, когда это вот все — по-настоящему, так, как бывает только раз в жизни. Когда человек появляется в жизни случайно, посреди огненной стены, и остаётся в ней навсегда. Саша ласкает пальцами его шею, гладит, вырисовывает на ней круги и только ему понятные закорючки. Не торопится отвечать. Медлит с ответом — неясно почему, он никогда не боится говорить. Как вообще может бояться говорить тот, у кого слова стали оружием наравне с магией под руками? А тут — не решается. Ярик смотрит пронзительно, с вопросом, с утверждением: не отстанет. Лучше потом соберёт осколки, склеит, поцелует, чтобы не болело. Саша неловко кривит рот в нервной усмешке. — Мы вроде бы не говорили о моем детстве, — он вдруг смотрит куда-то вниз, в пол, и Яру практически хочется отмотать все назад, чтобы не видеть любимого человека таким. Сломанным. Практически покалеченным. — Не уверен, что это та история, которую стоит рассказывать в первый год знакомства. Особенно на ночь. Ярик обнимает руками его лицо, практически вынуждая поднять голову и посмотреть в глаза. Взгляд ко взгляду. Яру непривычно вот так вот, быть сильнее и как будто бы даже старше; но у Саши взгляд тухнет, в нем погасает не только искра безумия, но и все краски до единой, и Яру жутко. Он гладит большими пальцами сашины скулы — как не режет пальцы, непонятно — и просит негромко, но веско: — Расскажи мне, — он нелепо трогает губами сашин нос с родинкой на самом кончике. — Мне надо знать. Я люблю тебя. Он не знает, какими ещё словами сказать все эти "я с тобой", "я хочу помочь", "я волнуюсь". Кажется, работает — потому что Саша гордо вскидывает подбородок и смотрит ему в глаза уже сам. — Я родился не в Петербурге, — начинает он негромко и размеренно, и только глаза затягивает пелена старой боли. — Отец военный, мать учительница, оба очень религиозные... Мы ходили в церковь. В детстве это было даже весело. Я знал наизусть все Священное Писание, от Песни Песней до Апокалипсиса. А потом, — у него кривятся губы, — я влюбился в мальчика, когда мне было шестнадцать, рассказал родителям. Три недели мы не общались. Отец очень удачно попытался врезать мне по лицу пару раз. На четвертую я уехал сюда. Через пять лет началась война... Я решил, что сам стану вестником. Всего этого. Яр гладит его руку, не в силах оторвать от него взгляд. Яру так болезненно хочется исправить в его прошлом хоть что-то. Яр может что-то исправить в одном только настоящем. Он трепетно целует сашины костяшки — по поцелую на каждую. Саша улыбается — болезненно, хрупко безгранично мудро. — Мне нравится Библия, — просто говорит он, — местами. Красивая. Все проходит, Ясь. Ярик смотрит на него горячо и горько и впивается губами в губы. *** Когда они сталкиваются с парой вооружённых врагов прямо на пороге полуразрушенного храма, — впервые с того разговора — Саше хочется тупо заржать. Не засмеяться, не захохотать даже — вот так вот тупо и низменно заржать. Потому что блядски иронично на фоне религиозной семьи вот так хладнокровно грохнуть пару человек прямо на пороге господнего храма. Господь бы не оценил. Наверное. А может, наоборот сказал бы спасибо за то, что Саша сейчас вот немножко внёс свой вклад в спасение планеты от перенаселения — нет, он знает заповеди наизусть, но хуй его знает, не поменялось ли там чего за две с хреном тысячи лет. Ярик красиво кружится с одной из противниц, явно рисуется, засранец. Не поймёшь, перед кем — перед девчонками, перед Сашей, перед всем миром. Саша ненадолго от него отвлекается, переключаясь на свою цель. Его атаку высокая блондинка отбивает легко, без проблем, и Саша даже бровь выгибает — интересно, когда это в армии начали обучать магов. Дамочка с ослиным упрямством начинает швырять в него огненными сгустками, и Саше становится не до раздумий об армии — он гнется в сторону, пропуская один шар мимо, второй отбивает куда-то в сторону. В венах вместе с кровью привычно растекается азарт. Саша обманчиво плавно поднимает руку, выгибает круто запястье вправо. Блондинка реагирует на опережение, бросает заклинание справа от него, и Саша в последнюю секунду меняет направление. Ярко-алое пламя ударяет по ней слева. Девчонка сгорает мгновенно, не успев даже ничего понять. Не самая худшая смерть, пожалуй. Он отворачивается, с интересом глядя на Яра. Тот с шарами даже не заморачивается пока — просто кружит грациозно, подбираясь к противнице все ближе. Белый шар чужой энергии пролетает так близко, что у Саши в первую секунду сердце падает куда-то вниз. Тот, разумеется, опаляет всего-то яровы волосы на виске и щеку. Саша все равно злится на него за выебоны, за неуместное геройство, за этот несчастный ожог, сильнее, чем следовало бы. Эта девчонка сгорает ещё быстрее, чем предыдущая — Саша просто ударяет по ней стеной огня сбоку. Отряхивает руки словно от невидимой грязи. Яр поворачивается к нему: глаза не недовольные тем, что ему помешали, ни капли; глаза мутные, влюбленные, восхищенные дракой, пьяные немного. — Святая инквизиция, — хмыкает Саша, заправляя ещё горячими руками прядку Ярику за ухо. Ярик необоженной щекой гибко и чувственно ластится к его ладони, потирается. — Я нарцисс Шарона, лилия долин, — выдыхает он невнятно, и у Саши сердце вдруг заходится от нежности: читал, учил, чтобы Саша не одинок был в своём навязанном, хоть и почти добровольном знании. — Может, зайдём? Он кивает на церковь, и у Саши внутри что-то как будто обрывается. Он может врать себе и Ярику сколько угодно, самоуверенно улыбаться и гнуть свою линию, но правда в том, что ему все ещё страшно. Ему все ещё шестнадцать, и он уверен, что в церковь ему больше просто нельзя. Яр вдруг целует его вязко, горячо, глубоко, и Саша отвечает ему, почему-то неожиданно распалившись — от того, какой он, от того, где они, от того, что прямо на пороге он может скользнуть языком в податливый жаркий рот, мазнуть вдоль чужого и лизнуть ряд неровных зубов. Небеса не падают. Впрочем, ему ли, уронившему их, кажется, давным давно, переживать о сохранности небес. Ярик наощупь открывает дверь и ведёт Сашу за собой внутрь спиной вперёд. Замирает где-то за спиной, когда Саша отворачивается на пару минут, чтобы хлопнуть старым деревом о косяк и провернуть неизвестно откуда здесь взявшийся вполне современный замок. Когда он оборачивается обратно, Ярик уже стоит на коленях. Ярик стоит на коленях и улыбается самой дерзкой, самой хулиганской улыбкой, и щеки у него — красные, и губы — припухшие, и глаза — шальные и пьяные, и Саша не знает, существуют ли на свете люди красивее. Ярик улыбается — и Саше, сука, хочется брать его здесь и сейчас, посреди церкви, в окружении икон и давно потухших свечей; брать так, чтобы все эти святые видели и слышали и знали: любовь к ближнему своему, она иногда вот такая. Яростная и не всегда пристойная. Саша делает к нему шаг. — Хочешь покаяться? — небрежно спрашивает он, хотя голос дрожит, и внутри все дрожит от того, что происходит. — Не отмолишь же. Ярик качает головой — такой ебанутый, такой ненормальный, такой охуенный. — Хочу согрешить, — признается он, почему-то забыв про любое, вообще-то вполне себе в этой ситуации уместное смущение. — Иди ко мне? Саша не заставляет его просить два раза. Саша подходит — и чувствует сразу столько всего, что впору задуматься о перегрузке: тонкие пальцы расстегивают на нем джинсы, спуская их до колен, тонкие губы целуют живот и бедра, жадно, горячечно, как будто его не пускали, а теперь он — дорвался. Всё происходит как будто во сне, странно и хорошо, одновременно как будто торопливо и до жуткого долго. Яр обводит языком блестящую от смазки головку, оставляя на ней ещё один влажный след, и тут же, не размениваясь, берет сразу до конца, глубоко и влажно. На них смотрят со всех сторон святые лики, пока Яр ласкает его ртом, пока сжимает горло, сглатывая, обводит языком венки и мокро скользит губами вверх вниз; пока Саша запрокидывает голову вверх, жмурится и стонет горлом, громко, на выдохе. Всё заканчивается до обидного быстро: он просто смотрит в эти глаза, синие, пьяные и бесстыжие, и кончает в чужое горячее узкое горло. Ярик проглатывает, кажется, все до капли; Саша этого уже не видит, Саша падает рядом на подкосившихся от наслаждения ногах, и в голове у него — сплошь колокола звенят. Это на свадьбу, думается ему. Это на счастье. Когда он приходит в себя, Яр все ещё сидит на полу и смотрит в упор: возбужденно, голодно, жарко. Саша кривит губы в ухмылке и укладывает его аккуратно, но без лишней нежности, стаскивает резким движением штаны вместе с бельём. Ярик выдыхает — звучит как будто бы облегчённо — и сам с готовностью разводит ноги, сгибает колени, поддаваясь. Покоряясь. Давая Саше на этот раз обрести над всем этим контроль самому. Саша сам облизывает собственные пальцы и входит сразу двумя. Яр растянутый с ночи впускает пальцы легко, совсем не зажимается, насаживается сам чувственно и красиво, подаваясь бёдрами навстречу глубоким движениям. Саша дразнит его, то входя глубоко, до костяшек, то совсем вынимая и поглаживая подушечками мышцы, а сам думает не о сексе и даже не о церкви — только о том, как он обожает этого человека под собой. О том, что, пожалуй, хотел бы прожить с ним целую огромную жизнь — и если ради этого ему пришлось свергнуть правительство или придётся — убить президента, а затем и господа бога — без проблем. Он легко повторит трюк. Он добавляет третий палец, и Ярик выгибается, выламывается, стонет громко, срываясь на крик. Саша смотрит на строгие, осуждающие лица святых на иконах. Улыбается — зло, торжествующе, победно. Думает "выкусите, блять" И входит в него, вынув пальцы, резким движением, глубоко, до самого основания сразу. Ярик гнется навстречу и дрожит всем телом, закатывая глаза. Им обоим хватает пары движений: кончают одновременно, сразу; Ярик — себе на живот, Саша — глубоко внутрь него. Всё кажется пиздец насколько правильным, когда он выходит, разомлевший после двух оргазмов подряд; когда Яр выпрямляет ноги, и их общая сперма течёт прямо на пол. Саша хочет сказать ему столько самых разных слов: о любви, об обожании, о восторге; о том, какой он красивый и какой сумасшедший; о том, как рядом с ним отступают призраки прошлого и настоящего. Саша мог бы сказать ему так много. А выдыхает просто: — Спасибо. Ярик тонко улыбается уголками губ. Саша не знает, сколько они лежат вот так на церковном полу, сплетясь пальцами и, что важнее, душами, пока в дверь не начинают неистово колотить. — Наши захватили здание правительства! — выкрикивает, не дожидаясь, маленькая Сашенька, наверняка прижимая к себе автомат. И добавляет — Саша думает, что улыбаясь, как безумная: — Мы побеждаем. Саша задыхается от восторга этой секунды. Он поворачивается набок, глядя Ярику прямо в его синие бесстыжие глаза. — Пойдём, любовь моя, — усмехается он, — иначе без нас свергнут власть. Ярик кивает, завороженно глядя ему в лицо, словно видит в нем что-то, что не смог разглядеть ни в одной иконе этого места. — Такое нельзя пропустить, — хмыкает он лукаво. Сквозь церковные огромные окна их обоих заливает яркий, несущий в этом дне сложные, но прекрасные перемены, свет.