Оттенки лунного света

На самом деле, Римус любил одиночество. Всё просто; будучи ребёнком, ему оставалось лишь наблюдать за соседскими детьми, а будучи запертым в своей комнате, у него было много развлечений. Например, книги. О, множество миров и загадок, изложенных на страницах. А ещё были оттенки. Множество красок, разбросанных по палитре, и книги стали для наивного мальчишки целым миром.

И что теперь? И где он теперь? Из предплечья медленно стекает кровь; порез не глубокий. Голова ещё не кружится, значит, крови он потерял не много. Тут и там его окружают яркие вспышки заклятий, но в голове так ужасно звенит, что разобраться где безопаснее — сложно. Он даже не знает, чем в него швырнули, чтобы снять это. И, когда звон в ушах усиливается, сознание неожиданно устало выдаёт лишь единственную мысль: он не выбирал эту войну. Возможно, у него вообще никогда не было выбора. И вот так, в буйстве оттенков красного и зелёного, Римус Джон Люпин теряет сознание, обретая долгожданную тишину.

***

Чёрный — это статика, лишь отсутствие света. Темнота никогда не была ему врагом. Сколько он себя помнил, темнота была его верным другом, напарником и спасителем. В этот раз темнота была душной, он задыхался. Непонятно сколько это длилось. Да и какая разница, если это было невыносимо? Просто в какой-то момент его лёгкие обдало жаром и непонятный импульс прошёлся по всем мышцам. Римус сделал первый вдох и сразу же закашлялся, проклиная сухое горло. Веки были слишком тяжёлыми, чтобы открыть глаза; всё тело было неимоверно свинцовым. — Слышишь меня, Лунатик? Голос Сириуса звучал чужеродно в обволакивающей темноте, но он согласно простонал ему что-то в ответ. — Ты схлопотал какое-то неприятное заклятье, дружище, был в отключке уж где-то сутки. Зна-атно нас перепугал! Римус с болью распахнул веки, привыкая даже к такому маленькому количеству света. Гриммо; эти спальни он узнал бы из тысячи. Тёмный багет, зелёные обои и потрепанная, некогда величественная мебель. — Мерлина ради, Бродяга дай мне воды. Пока Блэк торопливо взмахивал палочкой, оборотень постарался подняться в сидячее положение. Руки дрожали, а ноги и вовсе не отзывались на импульсы. — Тебе надо ещё несколько дней полежать, Римус. Кровообращение восстанавливается чертовски медленно для магического мира, должен сказать. Какая-то мерзкая проказа, её ничто не берет. Сириус крепко похлопал его по плечу, но Римуса это отнюдь не успокоило. Сейчас, когда темнота отступила и мир снова приобрёл паршивые оттенки, он вдруг отчётливо почувствовал себя ненужным. — Грюм списал тебя на неделю, поднаберешься сил и снова в строю. — Хулиганская улыбка на лице товарища совсем не помогала. Видимо, все его мысли отразилось на лице, потому что Блэк неожиданно крепко его обнял. — Ты чуть не сравнял концы с концами, дружище. Я чуть тебя не потерял. Дела — дрянь, но вместе мы же выберемся? Всегда это делали! Римус всё ещё не осмелился говорить, потому что горло першило так, словно там была мелкая стекольная крошка. И где вся его регенерация, когда так нужна? — Тебя заменят на восьмой вылазке, уже все договорились. Бродяга поспешно поднялся с кровати и непривычно скрытно отвернулся, тушуясь. И Римус всё понял. Легко читать друга с которым ты рос и взрослел. — Кто? — хрип из его горла нехотя сложился в слова. Сириус странно окинул взглядом друга и кротко выпалил: — Тонкс. Этого было достаточно. На самом деле он прекрасно догадывался, кто именно будет заменять его на одной из самых опасных вылазок за месяц. Но дверь глухо хлопнула и бродяга мудро ретировался, оставляя Люпина в немом бессилии и бурлящей ярости. Прошли сутки до того момента, когда Римус смог вставать и ходить. Кровь постепенно выводила токсины, а восстанавливающее и кроветворное стимулировали его поправку. К нему мало кто заходил. Не то чтобы в ордене Римус пользовался плохой славой, но всё же его страсть к одиночеству сохранилась ещё со школьных времен. Поэтому Люпин оставался лежать на кровати, читать и наблюдать за оттенками солнечного света, гуляющими по его комнате за день. Увлеченный новой книгой он не придал большое значение громкому звуку открывающейся двери. — Сириус, если ты продолжишь бесцеремонно вваливаться в мою комнату, я буду вынужден поставить на неё запирающие. Ты и здорового в могилу сведёшь. — Не такого приветствия я ждала, но всё же рада, что тебе лучше. Дора выглядела… Потрясающе. На какое-то время Римус перестал существовать, книга опустилась, а глаза приковались к девушке, озарившей комнату. Её волосы были густого пшеничного оттенка, а длинные серьги тихо звенели при каждом движении. — Ну, Римус Джон Люпин, как я выгляжу? — Браслеты на её руке переливались на солнце, когда она встряхнула свою шевелюру. Конечно, Дора прекрасно осознавала, как выглядит. Римус хотел сказать ей так много: потрясающая, чудесная, умопомрачительная; но смог выдавить из себя лишь жалкое «неплохо». Впрочем, девушку это устроило, она беззаботно прошла вглубь комнаты, открывая окна. — Ты злишься. — Очень наблюдательно, Дора. В этих отношениях не было логики. Люпин предпочитал думать, что и отношений в общем-то никаких не было. Что значат несколько поцелуев? Мерлинова борода, надеюсь, ничего. Ничего ведь, правда? Они никогда об этом не говорили. Оборотню казалось неправильным обсуждать то, чего не было. Он просто был рядом, когда ей нужно было плечо, чтобы опереться. Он просто был не против поцелуя. Может, и нескольких. В любом случае, это не имело никакого смысла, потому что за окнами была война. — Не хочешь узнать почему я зол? — его преподавательский тон всегда сбивал её с толку, чем он беззастенчиво пользовался. Но бывшая пуффендуйка была далеко не из робких, поэтому не позволила себе смутиться и села на край его кровати. — Ох, моя любовь сегодня не в настроении. Принести тебе шоколада? — Прекращай, Тонкс. — Почему же, я люблю когда ты улыбаешься! — Её хитрые кошачьи глаза смотрели в его со свойственным ей весельем. — Прекращай разбрасываться словами, потому что, ты знаешь, я не люблю такие шутки. Нимфадора знала, что Лунатик всегда был таким. На самом деле для неё оставалось загадкой как он вообще сдружился с такими шумными раздолбаями, падкими на приключения. Её дядя говорил, Люпин всегда был исключением. Спокойный и отчужденный, совсем не конфликтный и неимоверно закрытый. Его было легко смутить, но ещё легче рассмешить. Римус был здравым смыслом, душой и незаменимой частью мародеров. Как же жаль, что у неё не было маховика времени! Она ещё раз скользнула взглядом по таким знакомым шрамам, рассекающим лицо. Неужели он правда думает, что она говорит это лишь для шутки? — И зачем ты пришла, Дора? — Римус сдался. Это было видно по его рукам, которые вдруг перестали сжимать книгу и потянулись к её волосам. Впрочем, он и не пытался бороться с искушением. Не тогда, когда она выбрала такой изумительно простой цвет. У Доры вообще ничего не было просто. Будучи максималисткой, она любила получать или всё или же ничего. Впрочем, и делам, в которые верила, она отдавалась по максимуму. А в Люпина она верила уверенно и основательно. — Я пришла потому что ты ужасный зануда и без тебя там стало слишком шумно и весело. Представляешь, никто даже не обращает внимания на тот ужасный чемодан с боггартом, который притащил Грозный глаз! Все как-будто с ума сошли, носятся постоянно. Мне не хватает твоих поучений и непоколебимого спокойствия! Римус не убирал руку с её волос, но смотрел он теперь ей прямо в глаза. Иногда, это случалось. Даже вне полнолуния, его природа давала о себе знать. Радужка немного потемнела, а зрачок неестественно вытянулся. Он пытливо что-то в ней рассматривал и в этом действии было слишком много животного. — Ты совершенно не умеешь врать, Нимфадора. — Вообще-то, я замечательно вру! — Только не мне. Он заставил свою руку опуститься и с лёгким выдохом откинулся в кровати. Наваждение прошло и теперь он вновь смотрел на неё своими человеческими глазами. — Я пришла, потому что ужасно по тебе соскучилась, и мне не нравится что ты используешь проклятье, как повод меня избегать. — На сколько я помню, ко мне можно было заходить всем орденовцам, Дора. С чего же мне тебя избегать? Как же юно она сейчас выглядела! Смущенная и рассерженная, Дора наклонилась ближе к изголовью кровати, неосознанно меняя цвет волос на огненно-рыжий. Впрочем, этот оттенок он тоже до чёртиков любил. — Потому что сразу после нашего последнего поцелуя в тебя попали каким-то гладким и неизвестным заклинанием. Мне не стоило тогда говорить тебе всё то, что я сказала, правда. Но… — На секунду девушка замолчала переводя собственный взгляд на стену. Волосы вдруг изменились, темно-синий оттенок расползался от корней к концам. — Но я посчитала нужным признаться тебе именно тогда, когда испугалась, что смогу тебя потерять. Не знаю почему это вообще взбрело мне в голову, вылазка ведь была довольно не сложной. — Я ценю твою искренность, Дора, но тебе стоит прекратить. В тебе всё ещё играет подростковая бровада, и ты вообще не понимаешь о чем говоришь, — Он грустно посмотрел ей в глаза. Ну неужели она не понимает что говорит? Кому она это говорит? Отросшая чёлка в сотый раз упала ему на глаза, когда безрассудная Тонкс придвинулась ещё ближе. — Нет, Римус, ты просто боишься. На её лице появилась какая-то странная улыбка. Римус любил наблюдать за изменениями оттенков эмоций на её лице, но эта была ему незнакома. Глаза её приобрели оттенок пряного чая. Римус некстати задумался о том, что девушке перед ним шёл любой оттенок из тысячи, существовавших во всем мире. Её дыхание мягко опаляло его щеку, но он, собрав всем силы в кулак продолжил: — Да, я боюсь. И потому прошу тебя, выйди из комнаты и забудь обо всех недоразумениях, что между нами были. Тебя ждёт прекрасное будущее без войны, мне же суждено сделать всё, чтобы она закончилась, — Люпин вновь использовал свой преподавательский тон. — С чего такие обязанности, Римус?! Кто их на тебя возложил? — Нимфадора, — он умышленно использовал ее полное имя. — я не хочу поднимать на тебя палочку. Выйди. Сейчас же. Вот она, его альтернативная сторона. Слова больше походили на рычание, руки остервенело сжимали простынь, а на челюсти заиграли желваки. Девушка понимала, это был не Римус, а лишь бурлящий гнев в его груди. В конце концов, она не была безрассудным подростком. Нимфадора была обученным мракоборцем, знающим цену таким эмоциям. Поэтому она спокойно отпрянула и удивительно тихо покинула комнату, не ощущая себя проигравшей. Этот короткий диалог лишь показал ей как сильно он боится всё разрушить. На первом этаже тоже было на удивление тихо. Вероятно, после сегодняшнего собрания орденовцы разбрелись по домам, только Сириус на правах хозяина дома одиноко сидел в гостиной, листая Пророк. — Я слышал рычание. — Тебе показалось. Нимфадора правда умела контролировать свои превращения. Только вот заботились об этом она крайне редко, поэтому её ложь не имела для Сириуса никакого веса. За неё говорил алый оттенок укороченной стрижки. — И что ты ему сказала? — Чёрные брови заинтересованно взметнулись вверх. — Ничего из того, что он сам бы не знал, Сириус, — девушка неаккуратно упала в соседнее кресло. — Ты ведь всё знаешь, не так ли? Есть ли смысл рассказывать тебе всё с начала? Сириус деловито нахмурился, дергая усами: — Ну-у, возможно вам двоим стоит быть осмотрительнее, когда обжимаетесь в доме семейства Блэк, где даже у стен, моя дорогая, есть уши. Только вот я всё не возьму в толк, на сколько серьёзны твои намерения. Девушка удивлённо распахнула глаза, впиваясь взглядом в своего дядю. — Что?! Ты думаешь я просто балуюсь? Это не какая-то интрижка! Тонкс всегда была импульсивной как пламя свечи на ветру. Бродяга с довольством отметил, что это у неё от Блэков. — Тогда почему ты каждый раз ведёшь себя так, словно играешь с ним? — Невозмутимо продолжил давить мужчина. — Бросаешься ценными словами во время битвы. Это не поведение обученного аврора, это поведение эгоистичной девушки, что решила выбить из колеи и подвергнуть опасности моего лучшего друга. — Откуда, мерлиновы кальсоны, ты так много знаешь? — Я знаю вас обоих достаточно хорошо, моя дорогая. И как бы то ни было, вы всё ещё ужасно плохо скрываетесь. — Ты знаешь меня ничтожно мало, Сириус. Мне было от силы восемь когда тебя забрали. — Да, но я прекрасно знаю твою мать, а ты, какое удивление, — он саркастично поморщился — очень на неё похожа. Но всё это не важно, Нимфадора. О, он специально называл её именно так. — Неважно, ведь я спрошу: чего именно ты от него хочешь? — Я... -- она не успела и слова вымолвить как он её перебил. — Ты же не думаешь, что он невинен? В первую очередь он мародер, Дора, и ему отнюдь не чуждо искушение. И, мерлина ради, не забывай про полнолуния. Ему знаком голод. Голод, с которым, пожалуй, ни ты, ни я никогда не сталкивались. Для человека, который всегда пытался вписаться в рамки, свобода может быть сокрушительной. Он сам может быть сокрушительным. А ты так бездумно его дразнишь. — Ты говоришь, что любишь его, но что будет когда он позволит себе полюбить тебя? Что будет, когда ты вдоволь наиграешься? Когда он будет далеко не добрым, тихим и милым? Тонкс была безрассудной как истинная гриффиндорка, это знал каждый орденовец. Пуффендуй не был оправданием. Может, именно поэтому она взмахнула палочкой и вылила, благо, остывший чай в лицо своему дяде. — Я отнюдь не идиотка, Сириус. И моя любовь не будет зависеть от его сущности. Азкабан сотворил с тобой во истину что-то ужасное, если ты так рассуждаешь. Я ни на секунду не отступлюсь от своих чувств и если Римус будет готов любить меня в ответ, ни одна чёртова душа, ни один портрет не посмеют нам помешать. Когда за ней оглушительно громко захлопнулась дверь, Сириус громко и раскатисто рассмеялся. Как же ужасно повезло этим глупцам! Обрести что-то столь светлое в разгар войны. Настоящие цветы во время чумы.