Оттенки лунного света

Свет был повсюду в его комнате.

      Римус поморщился, но глаза всё же открыл. По правде говоря, все было как всегда. Немые конечности, острая боль в голове, ужасная сухость во рту, а самое главное — отвратительное чувство проказы на его коже. Наверняка к нему было применено не одно очищающее, но это ничего не меняло. Он чувствовал себя грязным.       Если бы он мог встать, то обязательно направился бы в душ, но даже легкое движение руки стоило ему большого количества энергии. Обычно, Снейп присылал ему легкие восстанавливающие и тонизирующие зелья, но, очевидно, это был не такой случай. В комнате было необычайно светло для Гриммо, но слишком ухоженно для той лочуги, в которой он оставил Нимфадору. Говоря о девушке, Люпин плохо представлял их сегодняшнюю встречу. Тогда, в заброшенном доме, и на Гриммо, Дора как всегда была полна юношеского максимализма. Конечно, она не представляла, какой он монстр. Конечно, это полнолуние было первым и единственным, проведенным с ней. Свет вмиг прекратил ласкать кожу, а взгляд быстро затуманился сожалением. Горькая обида сдавила грудь. Мир никогда не был справедливым. Из открытого окна в комнату проник удивительно теплый ветер. Вдруг его окутало запахом моря.

«Ох, да неужели?»

— Если бы я не знал тебя, то подумал бы, что ты умом тронулся, — Хрипучий голос Грозного глаза разрушил тишину момента. Римус мечтал о море весь последний год, но судьба не была лишена иронии. Ракушку, он смог посетить лишь тогда, когда каждая клеточка его тела искрилась болью. — Если бы я не знал тебя, то подумал бы, что ты беспокоишься за меня, Аластор. — Смешок дался Лунатику нелегко. — Да, — Проворчал Грюм, — не меня ты тут ожидал увидеть, не так ли? Остолопы устроили потасовку на кухне Уизли за первенство дежурить у тебя. Я был просто обязан их выгнать. Не сразу, но до Римуса дошло значение слов бывшего мракоборца. Потасовку? Что? Но потрясенное лицо оборотня мало волновало грозного глаза, поэтому он продолжил: — Должен признать Дора неплохо его приложила о столешницу. Надо бы похвалить девчонку… Аластора перебил тихий удивленный возглас: — Нимфадора? Быть такого не могло, сейчас она должна была находится на Гриммо, помогая Кингсли. Кого, мерлиновы кальсоны, она побила? — Еще раз назовешь меня Нимфадорой, и я пойду к морю одна. В комнату ввалилось это удивительное нечто. Сияющая на свету фуксия заставила его сердце остановиться на несколько мгновений. Этого просто не могло быть. — Рада что ты очнулся, потому что сегодня будет очень красивый закат, и я полна решимости вытащить тебя посмотреть на него. Девушка наконец повернулась к нему лицом, и сердце Римуса вновь забилось. Забилось так, что его начало мутить. Прекрасная улыбка была искривлена свежим, недавно залеченным нежно-розовым шрамом. На её веке остался зеленый оттенок синяка. Наскоро залеченные царапины точно били Римуса по старым шрамам. Навряд ли это сделал кто-то с кем она дралась на кухне. Рваный выдох разрезал расстояние между ними: — Нет… Никто и не заметил как Грюм вышел из комнаты. Дора закатила глаза, и откинула рваную челку с глаз, поджимая губы. — Даже не смей сейчас начинать, Люпин. Я ждала когда ты проснешься целые грёбанные сутки, дурак, не для того чтобы видеть этот страх в твоих глазах. Он открыл было рот, но девичья ладонь грубо накрыла ему лицо. — О, нет, ты должен знать, что синяк оставил не ты, а мой придурковатый дядя. Сириус зарядил в меня яблоком. — Ослепительно улыбнулась девушка и наклонилась ближе, перемещая ладонь на его щеку. — Мерлина ради, Дора, Сириус зашиб тебя? И не смей улыбаться, я знаю эти рваные шрамы, ты не сможешь их вывести. Это знак твоей неосторожности, слепого доверия и безрассудства! — Лунатик повысил голос сурово всматриваясь в зеленые глаза возлюбленной, быстро переходя на шепот. — Это вечный знак того, что я проклятое чудовище, милая.

Он закрыл глаза и зажмурился.

— Скажи мне, что ты не заражена, — Лунатик зажмурился. Он не сразу заметил, что по щекам полились теплые слезы, смачивая руки Доры. Ярость и гнев, клокочущие в нем быстро сменились всепоглощающим страхом. Он не простит себе этого. Мерлин, лучше умереть. Дора коснулась губами его подбородка, потом поцеловала его в обе щёки. Легкие поцелуи покрывали его лицо, пока слезы сохли. И перед каждым касанием, он слышал приглушенное «нет».

***

Дора бежала по побережью пиная ногами волны. Полы её длинной светлой, наверняка одолженной у Флер юбки, были в песке и морской воде. Её гогот доносился до Лунатика по мере того, как она приближалась. Карманы его брюк были наполнены ракушками, что она таскала, как маленький ребенок. — Я бы осталась здесь навсегда, — улыбнулась девушка, падая на песок рядом с ним. Лунатик согласно хмыкнул. О, он бы тоже остался. Променял бы всё, что у него было, ради такой жизни. Может быть даже сбежал бы с этой бесконечной войны. Но у него ничего не было, поэтому Римус жадно запоминал каждую минуту этого вечера. Уже через несколько дней они вернутся в Лондон, Дора продолжит рейды, он вернется к деятельности ордена, и пенные волны–станут очередным воспоминанием. — Когда всё закончится, мы можем вернуться сюда свободными, — В голосе Люпина была надежда, на которую он не имел права, но делился ею с Дорой. — Война закончится, и я постараюсь заняться чем-нибудь, может быть я… Мужчина был сбит на песок ураганом ярко-розовых волос. Девушка никогда еще так его не целовала. Всепоглощающая нежность сдавила его грудь, когда он обнял её в ответ. Редкие ракушки впивались в его спину и её колени, но на это никто не обращал внимания. — Надеюсь, я не сломала тебе спину, — она отстранилась и посмотрела ему в глаза, полные надежды, пока волосы цвета фуксии щекотали его лицо.– потому что у нас впереди целая жизнь, и я планирую провести её, только с тобой.

И он ей поверил.

У них была целая жизнь! И вот-вот как только это закончится, они сбегут! У них было сейчас и завтра. И надежда. У них была надежда, которую бы никто не отнял. Нагретый песок грел голые ступни, счастливая Дора таскала эти проклятые ракушки, и мочила своей юбкой его брюки. Они верили, и пока это было по-настоящему важно. Пока над Хогвартсом не сияла метка и пока с чьей-то палочки не вылетела проклятая Авада, держась за руки, они продолжали верить.