Scarlet Violin

Nessa, JHDN — «La Di Da»

      Высокий парень в чёрном, как ночь, пальто. Шаги, остановка у могилы, отмеченной вечно кроваво-красным клёном. Тяжёлый вздох. — Знаешь… Я много думаю с того времени о всяком. И чем дольше думал, тем больше убеждался — ты не был предназначен мне ни Небесами, ни Судьбой, — печальная улыбка и еле заметное покачивание головы. — Никто не обещал мне тебя, Тэхён. Ты был вырван мной из их цепких когтей, а я делал это даже не задумываясь о том, что чувствуешь ты на самом деле. Нужно ли было это? — Чонгук задумчиво опустил взгляд и смахнул с щеки одинокую снежинку. — Мне осточертело это чувство — чувство одиночества и постоянных сомнений, сжирающих душу изнутри, как черви. Я не могу тебя осуждать, но боль не уходит, — зажмурившись. — Я боюсь, Тэхён. Боюсь, что ты никогда не любил меня. Что не боялся потерять меня, — горькая улыбка и хрустальный звон слезы. — Чего я не могу сказать о себе.       Повернув голову, Чонгук устремил взор туда, где еле теплел лучик восходящего солнца. Ветер ласково перебирал волосы парня, словно пытаясь успокоить. — Наша история одна из тех многих, финал которой был предопределен. Никто не догадывался о том, что за год счастья платят шестью годами одиночества, — Чонгук на секунду замолчал, собираясь с мыслям. — Сначала это кажется простым испытанием, ты просто живёшь один. Просто вокруг тебя нет лишних людей, потому что нет никого вообще. Но знаешь, что самое страшное в этом? — пауза, ожидание ответа. — То, что ты к этому привыкаешь, и уже больше не нуждаешься ни в ком, кроме своего человека. Одиночество вызывает привыкание, — пустая усмешка. — Ты учишься жить без смысла. Без себя, — Гук закрыл лицо ладонями, глухим голосом продолжая, — А ведь мы были вместе два года. Ровно, день в день. Прошло почти двенадцать лет. Что мне делать без тебя, Тэхён? Где ты?       Дрожащий голос сорвался на всхлип и плечи парня сотрясли рыдания. — Я так и не выбросил ту скрипку. Юнги хоть и ворчал на меня, грозился пустить её на дрова на даче, но я не дал, — продолжил Чонгук, чуть успокоившись. — Спрятал в шкафу, забросав носками. Злишься? Не злись, мне пришлось, — приподнял кончики губ Гук, однако через секунду его лицо застыло каменной маской. — А что я могу сделать? Она ведь твоим голосом поёт. Теперь я ночами перебираю её струны. Боюсь, если перестану, то окончательно потеряю тебя. Отпущу. — Чонгук сощурил глаза. — И почему мне так больно? Людям привычно отпускать друг друга. Что не так со мной? — носком ботинка парень ковыряет черную землю. — Вот и я не понимаю. А ведь я научился на ней играть, не знаю даже, как. Ведь я оглох, Тэхён. Десять лет уже как. А её слышу до сих пор. Даже сейчас она играет «Пассакалию». Ту самую, — чуть сбивчивый шёпот, — и тогда я отчётливо вижу тебя. Это же ничего, что она вся в крови, верно? Прости, так надо, — только так я могу ещё и заговорить с тобой. — Ты диктуешь мне ноты, и я пишу музыку, отвечая стихами, — парень снова чуть покачал головой и сел прямо на землю. — Юнги когда узнал, остолбенел. Представляешь? Прямо застыл на месте. А я все писал, писал. Его не замечал вообще. В такие моменты я осознаю, что ты нашёл в этом море нежности и жестокости. В этой музыке. Она утягивает меня на дно, а я и не сопротивляюсь, мне не за что бороться теперь. Моё сердце теперь полностью принадлежит только скрипке.       Чон достал из кармана помятую тетрадь. Она была чуть влажной. А на каждой странице были ноты. Ноты, ноты, ноты… Музыка, написанная кровью. Её играть не позволено никому. И никогда, ибо она — для Тэхёна. И только для него.       

***

— Чонгук, Чонгук! Ты только не уходи, ладно? Я здесь, я рядом… Я вернулся. Стеклянный взгляд Чон Чонгука смотрел прямо в стену.       Где-то под крики обезумевшего Юнги горела адским пламенем скрипка. Двенадцать лет прошло, круг замкнулся, но кто следующие?..

Billie Eilish — «bored» slowed