Воскресенье в Пусане

      Честно говоря, Чангюн и сам не понял, когда точно это произошло. Как не сразу понял и причины своей загадочной болезни, чертовски перепугавшей его около семи месяцев назад.       Да и не только его.       Однако сейчас он смирился и знает, что проиграл, но смирился, видимо, пока что он один. Люди, утратившие всякую надежду, всегда казались ему жалкими. А теперь Чангюн такой же… Он много думал обо всём. О самом недуге, о его происхождении — особенно о нём, — о жизни и её смысле; о том, что уже успел сделать, а что ему ещё предстоит или предстояло бы. До сих пор думает.       И улыбается печально, потому что чувствует, что вряд ли теперь хоть что-то успеет. А растущая от надоедливых мыслей боль в груди лишь подстёгивает, заставляя вновь тяжело закашляться и прикрыть глаза, чтобы не упасть со стула из-за головокружения.       Капли крови разлетаются, пачкая ковёр. Снова. Жаль, потому что Чангюн совсем недавно отдавал его в химчистку.       А в руку падают совершенно мятые и ничуть не красивые лепестки хризантемы, которые отправляются в мусорное ведро у рабочего стола. Ровно к сотне других таких же, перепачканных в засохшей крови и давно слипшихся между собой. Никакой эстетики.

* * *

      — Ты как цветок привередлив, — смеётся Чжухон, натягивая капюшон младшего ему на голову сильнее.       — Я как цветок? Хотя бы красивый? — острит Чангюн в ответ, высовывая язык, и хихикает, когда получает слабый подзатыльник.       — Конечно! Один из самых лучших.       Самые первые приступы такими страшными не ощущались физически и не выделялись визуально, по сравнению с тем, какие они сейчас. Тогда Чангюн гулял со своим лучшим другом, который воодушевлённо хвастался тем, что ему наконец-то удалось добиться внимания давно любимой им девушки, и теперь они наконец-то вместе. Чангюн улыбался, ел мороженое и думал, что однажды тоже будет вот так рассказывать Чжухону о своей второй половинке, и тот не посмеет перебить.       Он хорошо помнит этот день.       Только в тот момент ему показалось, что мимолётный укол рядом с сердцем — признак усталости из-за долгой прогулки. Так что брюнет лишь поморщился, невольно сжимая в кармане штанов кулак, и продолжил слушать, стараясь не обращать внимания на неприятные ощущения внутри.       Этой ночью он не спал.       Проснулся утром, конечно, разбитый, и выглядел нездорово. Противно саднящее горло списал на простуду (скорее всего, от мороженого, ведь на дворе уже середина осени), а вот продолжающая ныть грудная клетка его напрягла. Чангюн решил, что не пойдёт на учёбу, потому что спать хотелось ужасно, а ноги почти не слушались, и лучше бы отлежаться дома, чтобы не заболеть ещё сильнее. Он всегда так делал. Проблема в том, что в этот раз не помогло.       Первые три дня ничего не менялось. Сидеть в квартире казалось дико скучно, однако выйти куда-либо надолго Чангюн так и не позволил себе, потому что на четвёртый день к саднящему горлу прибавился мерзкий сухой кашель, а к ватным ногам и сонливости — температура. Словно Чангюн работал недели напролёт. Пришлось вооружиться большим шарфом, где можно было бы спрятать лицо, пальто и кошельком, и отправиться в аптеку, поскольку он заметил, что домашний ящик с лекарствами пустовал.       И тут он впервые понял, что мелкие уколы в груди набирают скорость и увеличивают амплитуду с каждым новым его шагом.

* * *

      Чангюн с Чжухоном являются лучшими друзьями ещё со времён средней школы. Чжухон для Чангюна — тот, кто всегда рядом. Он готов выслушать и поддержать, дорожа юношей, как младшим братом, в то время как сам Чангюн старшего считает примером для подражания.       Чжухону двадцать шесть, он красив и умён — весёлый парень, смыслящий в готовке и увлекающийся живописью.       А ещё Чжухон любит животных, природу и свою девушку, Соён.       Пока двадцатичетырёхлетний Чангюн через истерический смех старается полюбить хризантемы, разрастающиеся в его груди.

* * *

      Пустой кашель и бессонница так и не прошли ни после пятого дня, ни после целой недели, ни даже после двух таких же, когда Чангюн подумал, что, возможно, заразился чем-то серьёзным. Единственные изменения случились спустя двенадцать дней, когда исчезла хотя бы тяжесть в ногах, уступая место периодическим болям в грудной клетке. Сложно сказать, хуже ли это, но чувствовать, как болит твоё тело, в любом случае очень странно.       Чжухон, узнав, что брюнет никуда не выходил вот уже две недели, ожидаемо насторожился, потому Им совсем не удивился, когда в следующий вторник его квартира приняла в себя гостей. Чжухон постоянно говорил, что они с Соён ужасно разные, но в такие моменты Гюн понимал, что его друг на свою пару чересчур похож: два маленьких активных и болтливых ураганчика кружат вокруг него. Они пришли вместе.       Парень выдавил из себя улыбку, рассматривая застывшую в проёме Соён, потому что настроения совсем не было, и тогда девушка поспешила на кухню, в то время как Чжухон как раз вернулся из коридора.       — И что случилось? — спросил он, опуская свои вечно горячие руки Чангюну на плечи. Они были горячими, словно печка.       Чангюн, обычно ходящий с вечно ледяными пальцами, сейчас в принципе весь кипел.       — Я заболел?       — Это я вижу, — старший усмехнулся, касаясь ладонью чужого лба. — Почему ничего не сказал? Ты был в больнице?       Им улыбнулся снова и попытался увернуться от руки на своём лице. Он уже не маленький.       — Я уверен, что это обыкновенная простуда. Ещё немного отсижусь дома и вернусь, честное слово.       — При обычной простуде сердце болеть не должно! — послышался голос Соён с кухни, отчего Чжухон сдвинул брови к переносице.       — Всё же думаю, что стоит показаться врачу.       — Если тебе станет от этого легче.       Чангюну приятно, что его друг беспокоится о нём, и он также был впечатлён, узнав, что и Соён есть до него дело. Весь вечер пара хлопотала вокруг юноши, и, окей, их работа казалась такой слаженной; Чангюн допустил мысль, что Чжухон был бы прекрасным отцом и мужем.       Они с Соён идеально подходили друг другу, это очень хорошо заметно, но почему-то боль в груди Чангюна увеличивалась каждый раз, когда он смотрел на них.       И парень искренне не мог понять причину.

* * *

      К врачу Чангюн пошёл не сразу. После ухода лучшего друга он чувствовал себя эмоционально опустошённым, поэтому, несмотря на неприятную резь в висках, просто лёг спать, впервые высыпаясь по-настоящему за все прошедшие дни.       Точнее будет сказать, что к врачу Чангюн не пошёл вообще.       — Обыкновенная простуда. ничего серьёзного.       Пока вместе с кашлем через время он вдруг не начал отхаркивать кровь.       К такому он не был готов. К такому невозможно быть готовым.       Очевидно, теперь в больницу Чангюн идти побоялся, потому что услышать что-то пугающее оказалось страшно до дрожи в пальцах. Так что Чжухон, ужасно разозлённый новостью «прости, я не послушался вас, а теперь, возможно, болен чем-то серьёзным», пыхтел и фыркал на Чангюна всю дорогу, пока сопровождал его на запись в местную клинику. И боялся, к слову, не меньше, но молчал.       Вот только сам диагноз выбил весь воздух из лёгких у обоих, как если бы доктор просто ударил парней.       Сейчас Чангюн то время вспоминает с улыбкой, несмотря на то, как голову ломал в поисках причины в самом начале. Он чувствует себя тупым идиотом, потому что ничего не замечал, и в то же время по-своему удачливым, ведь, пойми и признайся он чуть раньше, Чжухон бы вряд ли жил счастливо рядом с девушкой, которую действительно любил и заслуживал.       Голос врача прозвучал будто из-под толщи воды, и Чангюн истерично хихикнул, думая, что тот, вероятно, неудачно пошутил. Не случается в их время ничего подобного. Однако мужчина тут же поспешил друзей заверить, что где-то в Германии есть чудесная аппаратура, способная помочь избавиться от болезни, пускающей свои корни в самое сердце, вместе с паразитирующими чувствами с гарантией почти в семьдесят три процента, пока стадия ранняя. Но это бы значило, что для того Чангюна, каким он являлся, наступит конец.       Ибо жизнь без эмоций — существование, сравнимое со смертью.       А дело было в цветах, разрастающихся прямо внутри него. Хризантемы. В самой груди Чангюна они обосновались на рёбрах, вытягиваясь к лёгким и начиная оплетать их вместе с другими органами. Пока всё не так плохо. Хотя снимок выглядел ужасно, а врач смотрел с сожалением, на что Чангюн захотел ему крикнуть, чтобы отвернулся. И крикнул бы, если бы Чжухон вовремя не обхватил его за плечи. Именно тогда Чангюн заметил, что медленно оседает на пол. От шока, наверное.       Откуда цветам взяться в его теле? Впервые он ощущал себя полным дураком, потому что был уверен, что ещё не нашёл человека, которого мог бы любить. Ошибался даже в этом. Растения внутри с пустого места не растут, и поводом их появления всегда выступают безответные чувства, но… Как он мог не заметить нечто столь серьёзное и большое? Целые чувства к какому-то человеку, который, наверное, родной и близкий, раз всё зашло так далеко. Стебли на снимке выглядели внушительно, пугающе, однако, как успокаивал доктор, время есть. Вопрос встал крайней важности: время на что?       На поиски? Кого?       Чангюн не имел представления, что ему теперь делать. И снова засмеялся, представляя, насколько сильно он облажался. Не заметил даже, как из глаз брызнули слёзы, но спокойно принял салфетку из рук Чжухона, просто сжав её в кулаке. Только он мог вляпаться в такое дерьмо.       А первые лепестки выходили болезненно и совершенно некрасиво. Спустя ещё один месяц.       Чжухон тогда был с Чангюном, и момент, когда младший согнулся вдруг на полпути к собственной кухне, внезапно начиная задыхаться и кашлять, оба парня помнят хорошо. Сначала Чангюн подумал, будто его тошнит — очень жаль было бы запачкать пол, — но в дрожащую ладонь легли три или четыре мятых тёмно-красных лепестка, пачкая её кровью. Разглядеть это месиво из-за пелены набежавших слёз не получалось, и вслед за дезориентацией в пространстве загудело в ушах, а боль в груди, почти мало ощутимая до этого, растеклась раскалённой лавой по всему телу. Везде, куда могла дотянуться.       На секунду стало страшно. Чангюн не сразу понял, что весь перепачкался и только что выплюнул какую-то дрянь — истерика накатила на него с двойной силой. Перепуганный он попытался опереться хоть на что-нибудь, дрожа и бормоча что-то, стараясь сохранять относительное спокойствие, чтобы не стошнило снова, на этот раз по-настоящему. И только через несколько минут осознал, что находится в успокаивающем кольце из крепких рук своего друга, носом прижимаясь к чужой груди и вдыхая родной запах любимого одеколона Чжухона. И пачкая кровью с губ и подбородка его рубашку.       Тот самый момент в жизни Чангюна, когда он сложил два и два и сам с себя ужаснулся, ведь от чужой заботы сердце замирает не просто так. Отвратительный момент.       Потому что хризантемы.       Догадка ударила по голове быстро и больно, вызывая ещё больший дискомфорт от безысходности и отчаяния: Чангюн привязанность спутал с влюблённостью. За уважение и свою маленькую мечту стать таким же принял желание быть рядом, ближе, чем это возможно. Чангюн проспал собственные чувства, потому что баран. Лишь после задумчивого чжухоновского «забавно… я ведь люблю хризантемы», заставившего его едва ли не поскользнуться на месте, пазл в голове брюнета сложился до конца.       Чжухон.       И теперь слёзы на глаза наворачивались не из-за паники или рефлексов, потому что с приступами становилось трудно дышать, а от понимания, насколько ситуация тупая и ироничная сложилась.       На душе мерзко от самого себя уже полгода.       Влюбиться в лучшего друга, счастливо живущего со своей девушкой, такое себе событие. Похвастаться им не получится, особенно перед самим Чжухоном. Поэтому знать ему совсем не обязательно.       Чангюн так подумал. Не спал подряд три ночи, но твёрдо для себя решил, что не признается.       Тогда Чжухон узнал всё сам.

* * *

      Чангюн без понятия, как долго ему осталось. Он смотрит на рентгеновский снимок, что держит в руках, и криво усмехается, отпивая воду из стакана, который пачкает кровью с ладони. Отмыть не успел.       Цветы уже добрались до сердца, вот-вот корнями вопьются и проткнут. Насмерть. Чангюн знает, что это случится скоро, потому что боли меньше не становится ни на грамм, а таблетки больше не помогают. Он чувствует уколы каждый раз при приступах, ставших особенно тяжёлыми за семь прошедших месяцев.       С Чжухоном они не виделись уже почти пять недель. С тех пор, как тот узнал, что является причиной болезни друга, он попросил дать ему немного времени, чтобы всё осознать. И Чангюн понимал его — не каждый день слышишь о том, что являешься тайной любовью почти младшего брата. Чжухон ведь по-другому Чангюна не полюбит. Они всегда были частью одной семьи, пусть и не кровной, так что принять такое сложно. Чангюну и самому принимать было невыносимо. Он не злится, даже рад, что Чжухон сейчас находится в окружении той, кого по-настоящему любит, так он будет в порядке.       В отличие от него.       Чангюн увядает, как и лепестки цветов в его мусорном ведре. Из зеркала на парня каждое утро таращится его жалкая пародия с синяками под глазами и впалыми щеками, потому что он почти не ест. Аппетита нет уже давно, а слабость давит такая, что передвигаться с каждым днём становится всё ленивее, но Чангюн старается, не собираясь сдаваться. Хоть его героизм никто и не оценит.       Внезапно в груди колет. Опять, думается ему. Чангюн ставит стакан на стол, машинально сжимая край снимка в кулаке, и ладонью касается места, где должна пульсировать жизнь. Боль, конечно же, не проходит. Зато слёзы набегают, застревая в ресницах и скатываясь по бледным щекам.       Чангюн давит в себе всхлип, стараясь восстановить дыхание и избежать кашель на этот раз. Это не поможет. Он всё равно дёрнется на стуле, заваливаясь вперёд, и зажмёт рот рукавом свитера, чтобы ковёр не запачкать. Жаль свитер. Чистых больше не осталось.       Горло раздирают листья, протискивающиеся наружу. Чангюн смотрит на них с отвращением и спешит стряхнуть, локтем задевая стакан со стола — тот острыми осколками разлетается по всему полу сразу же.       Бесит всё.       Парень равнодушно разглядывает рассыпавшееся стекло, чувствуя пустоту внутри. Фигурально. Сидит, наверное, с минуты две, пока не слышит звонок в дверь, невольно вздрагивая от неожиданности. Кого принесло под самый вечер?       В мутный глазок Чангюн заглянуть, конечно же, не догадывается. Потому и удивляется, когда на пороге его встречает Чжухон, неловко переминающийся с ноги на ногу. В его руке висит пакет, набитый чем-то, хотя Чангюна интересует не это. И он не молчит.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает вместо привета, забывая, что испачкал свою одежду в крови несколько минут назад. И замечает, как Чжухон цепляется за пятна взглядом, грустно вздыхая.       — Я не могу позволить тебе уйти в одиночестве, что бы там ни было, — Чжухон пожимает плечами, как провинившийся ребёнок. Его каштановые волосы немного спадают на лицо, делая его таким домашним и родным, что хочется плакать. Но юноша держится. — Ты обещал мне вечную дружбу, Чангюн.       Улыбка сама ползёт на лицо, и без того выглядящее чертовски уставшим. Она больше не красит. Честно, Чжухон и такой рад безгранично.       — Я никогда не нарушаю обещания. Но как же Соён?       Чангюн знает, куда целиться. Чжухон только губы поджимает, кивая.       — Она в порядке, — отвечает он тихо и пристально следит за чужими эмоциями. — Переживает за тебя.       — Даже после всего?       Вопрос делает больно, потому что Чжухон не может повлиять на ситуацию, как бы ни старался.       — Ты ни в чём не виноват, она это знает, — добавляет ещё тише и подходит к Чангюну почти вплотную, с шумом опуская пакеты на пол и прижимая теперь такого хрупкого парня к себе. — И я тоже знаю. Я… волнуюсь.       Чангюн же не двигается.       — В этом нет смысла.       — Ты не отвечал на сообщения.       — Только последние три дня.       — И выглядишь ужасно.       — Это не в моей власти. Я умираю, да, я буду выглядеть хреново, — голос предательски срывается на последнем слове, выдавая хозяина. От Чжухона пахнет его привычным одеколоном, и Чангюн позволяет себе носом зарыться ему в плечо, пока тот не видит. Чжухон в объятиях сжимает крепче, будто бы чувствуя, как младшему нужна поддержка. Становится теплее.       — Не говори так.       — Называй вещи своими именами, хён, — Чангюн слёз больше не сдерживает, они опять скатываются к подбородку. Скорее от обиды, чем от боли. — Мне жаль, что всё так получается.       — Мне тоже.       И снова корни ненавистных хризантем впиваются в сердце острыми концами, пока то будто специально начинает стучать быстрее. Потому что все цветы вянут рано или поздно. Даже самые красивые.