Amor omnibus idem

Этим вечером Алекс был в ударе: он запрыгнул на стол со свойственной ему грацией, поднял бокал и начал говорить, размахивая руками, выплёскивая алые капли на скатерть и свою белую рубаху: – Товарищи! Прошу минуточку вашего драгоценного внимания. Отвлекитесь от дел и послушайте. У меня есть тост. Борьба между капиталистом и наёмным рабочим начинается с самого возникновения капиталистического отношения. И на жалобы относительно физического и духовного калечения, преждевременной смерти, истязаний чрезмерным трудом капиталист отвечает: «Как могут терзать нас эти муки, если они увеличивают наше наслаждение?». Капитал покупает несовершеннолетних и малолетних, люди эксплуатируют других людей. Ежегодно производимые массы, как вечные, неисчислимые волны могучего потока, катятся мимо и теряются безвозвратно в океане потребления. Но всем нам должно быть ясно одно: где равенство, там нет выгоды! – все в зале замерли, музыка стихла и пары перестали танцевать. Матвей впервые видел, чтобы какого-то человека слушали с такой жадностью, чтобы на кого-то смотрели с таким обожанием. И он замечал, что сейчас подобен этой разношёрстной толпе: готов ловить каждое слово, затаив дыхание, чтобы только лишние звуки не сбили Алекса с его мыслей. – И пока капитал справляет свои оргии, мы будем бороться с ним. Ты, Матвей, нашего сукна епанча. Ты доказал это. Экспроприация видится мне необходимостью. Лозунги, которые раньше прозвучали над французской землёй, должны быть на устах у всех, кто нынче жаждет справедливости. Свобода, равенство, братство! Долой господ и царей, долой буржуазию с её пиром во время чумы! Мы построим наш мир, новый мир. Кто был никем, тот станет всем! Алекс залпом выпил вино, люди согласно загудели, кто-то закричал: «Свобода! Равенство! Братство!», неистово колотя себя в грудь. А Матвей смотрел на алые разводы на рубахе друга. Он никогда не был очень верующим человеком, не сидел на коленях пред иконами денно и нощно, но в его голову тут же пришла странная ассоциация: Иисус, распятый на кресте за свои проповеди, за слова о новом мире и иной жизни, и толпа, кричащая: «Распни его, распни его, распни его!». «Его ведь тоже убьют когда-нибудь. Обязательно убьют...», – взволнованно подумал Матвей, когда Алекс по-дружески похлопал его по плечу, соскочив на пол. «Проповедникам и подвижникам от человека пощады нет», – вдруг пришла ему в голову ещё одна мысль, существующая будто бы вне времени, не принадлежащая ему или кому-либо из современников, но острая и режущая всё внутри своей откровенностью. – Ну как тебе? – с энтузиазмом спросил Алекс, будто ему действительно было очень важно знать мнение Матвея. Матвея, который не разбирался во всех этих высоких материях и просто хотел, чтобы близкие ему люди были живы. – Как ты сочиняешь такие речи? Я бы ни в жизни не придумал ничего подобного, даже если бы знал столько же умных слов, сколько знаешь ты. – О, открою тебе маленькую тайну, так уж и быть, – Алекс растрепал волосы товарища до странного тёплым жестом, полез в сумку и достал книгу. – Ничего я не придумывал. Большая часть моих слов взята вот отсюда. Это «Капитал». Книга будущего. Правда, Матвей, ты и представить себе не можешь, какие там мысли! Прочитай на досуге, подумай и всё поймёшь. Я говорю тебе, Матвей, когда-нибудь «Капитал» заменит эту твою Библию, о которой ты вечно толкуешь! Нужно лишь подтолкнуть народ. Одна война, или голод, или маленькое бедствие, которое потопит капиталистов, заставит их захлебнуться собственными желаниями. Как змея кусает себя за хвост, понимаешь? – Глупости, Алекс. Едва ли в ближайшую сотню лет произойдёт что-то такое. А если и произойдёт, то нам что с того? Нас уже и не будет, – Матвей взял «Капитал» из рук друга и смущённо отвёл взгляд, понимая, что, даже если бы в этой книге содержались ответы на все самые важные вопросы жизни, он бы не смог их прочесть. – Я не умею читать. Этого никогда не требовалось для работы. Алекс посмотрел на друга удивлённо, всплеснул руками, опрокидывая всё же этот несчастный бокал. Христова кровь разлилась алым пятном по скатерти, тонкое стекло треснуло мелкой паутинкой. – Чего же ты сразу не сказал? Научим! Если уж тихую милостыню подавать научили, то и грамоте тебя выучим. Буквы хоть знаешь? – Знаю, – кивнул Матвей, чувствуя себя немного неловко из-за посторонних взглядов. Конечно, он знал, что никто его не мог осуждать, потому что умение читать среди равных ему – редкость, однако почему-то юноша стыдился этой своей безграмотности. – Не красней, друг мой. Капиталисты заставляют нас стыдиться своего происхождения, но ты не должен этого делать. Идём же, идём, нам нужно определить твой уровень знаний и составить программу, которая позволит тебе как можно быстрее научиться читать, – Алекс снова хлопнул его по плечу, а потом схватил за руку и потянул за собой. Руки у парня были холодными на кончиках пальцев, и Матвею это почему-то показалось чем-то трогательным. «Холодные руки – горячее сердце», – говорил его отец. В комнате Алекса было много книг. Матвей никогда не замечал этого, хоть и знал, что его друг постоянно что-то новое читает. Юноша никогда не спрашивал Алекса о его прошлом, заранее полагая, что их статусы равны, однако Матвей до этого момента даже не допускал мысль о том, что друг мог когда-то быть частью капиталистического общества, которое теперь так ненавидел. С другой стороны, это объясняло все сложные слова и знание о том, как ведут себя в высшем обществе. «Будто все друг с другом знакомы»... Приходилось ли Алексу когда-нибудь прибегать к этому без обмана и мошенничества? Каким было его детство? Матвею почему-то стало так важно узнать об этом. – Кто научил тебя читать, Алекс? – спросил юноша, поднимая лежащую на столике у кровати книгу. «Библия». С закладкой ровно посередине. У Матвея тепло заныло всё внутри, когда он понял, что Алекс начал читать эту книгу только из-за того, что Матвей её упомянул в разговорах несколько раз. –Monsieur Легран. Француз. Сперва я освоил французский язык, а потом выучился русской грамоте, – спокойно ответил парень, но по его взгляду было видно, что они коснулись не самой приятной для него темы. – Итак, давай разберёмся в том, что ты знаешь... Алекс открыл «Капитал» на первой странице и начал показывать буквы. Матвей, глядя на него, думал о своей грешности: даже воровство святые отцы не считали таким тяжким грехом, как мужеложство и содомию. Юноше всегда было трудно удержать свои мысли и чувства под контролем, поэтому он не мог спасти себя от самобичевания. Матвею казалось, что у него не выйдет учиться, но Алекс оказался на удивление талантливым педагогом (если не считать его глупых шуток и уходов от темы, что было даже забавно, если не придираться). Матвей никогда ещё не влюблялся в кого-то по-настоящему, и теперь, когда это случилось, чувствовал себя виноватым.