Спасительница.

***

      Она снова приходит в этот холодный одинокий дом.       Буквально на днях отсюда уехала главная и единственная причина ее радости и счастья — сын.       Снова одна.       Снова холодно.       Ей все еще холодно.       Разве можно привыкнуть к одиночеству?       Она это старательно всем доказывала, хотя внутри давно поняла, что смириться — это не привыкнуть, это просто молча продолжать терпеть, глотая слёзы и засыпая на мокрой подушке, едва ли не каждую ночь.       Стягивает сапоги и садится прямо у входной двери на мягкий пуфик, закрывая глаза и морщась от сильной пульсации в голове.       «Одиночество — тоже пьедестал» — мантра, девиз, называйте, как хотите, но от этой навязчивой мысли уже практически физически начинает тошнить.       Пьедестал?       Разве что на самом дне пропасти.       Среди привычных, терзающих душу мыслей, словно лучиками пробирались глаза той прекрасной девочки.       Что она с ней сделала? Как это могло произойти?       Тина начала думать о том, что эта принцесса когда-нибудь обязательно стала бы музыкальной королевой. Она хочет ей помочь.       Она должна ей помочь.       Они не могли какими-то несчастными кнопками на этом дурацком проекте зарыть в землю талант.       Не вокальный, нет.       Талант чувствовать, ощущать каждой клеточкой души, вкладывать свой смысл и петь так, словно это последний раз, когда она будет иметь возможность выйти на сцену.       Часы переваливали за три часа ночи, а уснуть все никак не удавалось.       Тогда она берет телефон и набирает человека, который всегда и во всем ее спасал, всегда был рядом. Помогал всем, чем только мог.       — Кароль, что случилось? — голос Орлова волнительным полу-хрипом ото сна, разливается в динамиках.       — Паш… я не знаю, как сказать, но… — она пытается собрать мысли в кучу, но понимает, что выходит какой-то абсурд, — мне очень нужно найти одну девочку.       — Тина… — протягивает тот, и Кароль слышит, как он облегченно падает обратно на подушку. — ты с ума сошла? Какая девочка?       — Вчера на голосе пела девочка, и… я хочу ей помочь, — шепчет, а от воспоминаний снова накатывают слёзы, — она не такая, как все, понимаешь? Совсем не такая.       Орлов слушал спокойно и молча, выслушивая до конца весь эмоциональный рассказ и впервые не мог найти слов, чтобы поддержать или осудить. Он просто молчал, тяжело дыша, осознавая всю важность и ценность происходящего для Тины, а значит — и для него.       — А с кем она была? С мамой? — переспрашивает Паша, делая себе в голове какие-то заметки.       — Я не поняла точно, может быть тетя или бабушка…       — Я понял. Тин, я обещаю заняться этим утром, а сейчас давай ещё поспим немного? — он зевает в трубку и Кароль виновато опускает глаза, понимая, что постоянно отрывает Орлова тогда, когда нужно ей, мало заботясь о том, что он уже давно не просто менеджер, а самый настоящий лучший друг и что можно было хотя бы извиниться.       — Паш, прости… Все, отдыхай. Жду утром.       Она откидывается на подушки, а мысли потихоньку начинают отпускать, веки тяжелеют и певица проваливается в спасительный сон, улетая куда-то очень далеко.       «Он стоит перед тобой с широкой улыбкой, а ты продолжаешь ничего не понимать.       Смотришь в такие родные глаза и слёзы непроизвольно катятся по щекам.       Хочешь обнять, делаешь шаг, но ноги приросли к поверхности, на которой ты стоишь. В панике поднимаешь на него взгляд, а он все так же стоит и ждёт тебя. Вырываешься из плотных невидимых оков, но ничего не получается.       Тянешься руками к нему, плачешь, кричишь, но нет, ничего…       Боль взрывается внутри атомной бомбой и ты падаешь на колени изо всех сил обхватывая голову руками и сжимая чуть ли не до хруста.       Кричишь, что есть мочи, срывая голос, но он будто не слышит. Стоит напротив и все так же улыбаешься, а тебе очень больно.       Прокусываешь в кровь ладонь и мечтаешь проснуться.       С губ напоследок лишь срывается громко истеричное:       — Женя!»       Тина подрывается на постели, осознавая, что кричала не только во сне.       Щеки мокрые, глаза опухшие от неконтролируемого потока слез. Устало падает обратно и боится закрывать глаза…       Ей очень часто снятся такие сны и иногда от воспоминаний спать действительно страшно.       Его имя застывает на устах и девушка снова думает о той девочке.       До утра она так и не смыкает глаз, в общей сложности, поспав всего пару часов. Орлов приезжает, как всегда в восемь и даже удивляется, что ему не приходится ее будить. Но даже он не знает, по какой причине Кароль не спит огромное количество ночей.       — Значит смотри, я сегодня попытаюсь разузнать данные у модераторов или администраторов, а ты не переживай, другие дети тоже хотят быть услышанными, — друг легонько касается ее плеча и ласково улыбается, хоть и делает это едва ли не по праздникам.       — Ты самый лучший, палач, ты в курсе? — чмокает в щеку, крепко обнимая, и убегает наверх собираться, оставляя мужчину одного со своими мыслями.       — Да в курсе я, не повторяйся… — бормочет себе под нос.       — Я все слышу! — доносится откуда-то сверху, а Паша хитро улыбается, уверенный в том, что ничего она не слышала, просто слишком хорошо его знает.       Съемочный день проходит гладко, Тина закрывает команду первая, а за ней же и Дима с Потапом.       Мысли о том, как она будет выпытывать у Паши все про эту девочку весь день не покидают ее голову. Тина буквально уже вся извелась, внутри бушевала буря из противоречий, сомнений и чем-то, что никто не смог бы ей обьяснить.       Нить, тоненькая красная нить, будто протянулась тогда между их взглядами, и несмотря на то, что она была тоненькая, казалась почему-то очень крепкой.       Она не знала, что будет ей говорить при встрече, как будет объясняться с ее родителями и чем может оправдать свой порыв…       Совершенно не знала ничего, кроме одного — ей необходима эта встреча, как воздух для жизни.       По-другому она себя просто не простит.       — Паш, ну что? — как только дверь в ее гримерку распахивается, девушка вскакивает и тут же сокращает расстояние до друга.       Напугано вглядывается в глаза Орлова и как всегда не может там найти никаких ответов, — не же, не молчи, Орлов!       — Да успокойся, нашёл я девочку, нашёл. Только адрес и имя-отчество. Евгения Игоревна она, Короленко. По адресу съездим завтра, у тебя как раз свободный день почти до вечера, а потом только интервью для какого-то журнала. — он наблюдал за Тиной, что так и стояла, вкопанной по среди гримерки, — ну чего ты стоишь, одевайся! Я жду на улице.       Она все ещё не понимала, чего ждать, но радость отчего-то переполняла все то опустевшее пространство внутри неё.

***

      — Паш, а что я им скажу? Ну вот как ты себе представляешь, что вот приеду просто и что дальше? — Паша изумленно вскинул бровь, переводя взгляд с дороги на Кароль.       — Тина, я тебе изначально задавал этот вопрос… Я вообще не знаю, что тебе сказать, — пробурчал тот, понимая, что несколько раз уже предупреждал об этом свою слегка (?) сумасшедшую подругу.       Всю дорогу они ехали молча, а тишину разбавлял лишь надоедливый голос в навигаторе. Тина мяла в руках пакет с какими-то конфетами и никак не могла успокоиться. Волнение вперемешку с радостью накрывали с головой.       Машина останавливается у огромного здания за чёрным забором, что мало напоминал жилой дом, хотя навигатор по всем возможным выстроенным маршрутам оповещал о прибытии.       — Странно… — проговорила девушка, — вроде ведь правильно приехали, адрес тот же, — она оглянулась в надежде на что-то иное.       — Пойдём хоть посмотрим, что там написано у входа, — Орлов заглушил двигатель и открыл дверь, помог выйти Тине и они быстро направились к металлической калитке.       — «Киевская школа-интернат номер восемь»… — шепотом прочитала Тина, а по спине пробежала холодная дорожка пота, — Паш…ты понимаешь? — голос предательски дрогнул, — господи…       Тина опустилась на корточки, пытаясь унять волну истерики, что зарождалась где-то внутри.       Увидев происходящее, видимо, охранник вышел им навстречу.       — Девушка, с Вами все хорошо? Я могу чем-то помочь? — седой мужчина обратился к Кароль, но та сейчас вряд ли могла что-то услышать и понять.       Дрожь пронизывала все тело, а мозг никак не хотел верить, что эта малышка может быть совершенно одна.       Что она отобрала у неё единственную, возможно, надежду собственными руками.       И сейчас неважно, что она ничего не знала, важно то, что она не услышала ту боль и мольбу в голосе.       Не почувствовала.