На острие меча 3

      Сырая, стылая ночь опустилась на город и укутала дворец пеленой. Дрожал огонь в светильниках, дрожал и стлался по земле редкий, пронизывающе-холодный туман. Неспокойно спал государь, дрожали стиснувшиеся на кромке одеяла холодные пальцы.

***

      Если бы хоть единая живая душа знала, какие тяжкие испытания выпали на мою долю. Если бы единая живая душа знала, какое из них мне выносить горше и тяжелее всего. Министры? Жалкие ничтожные куклы, помышляющие лишь о том, чтобы управлять мной, по капле пьющие мою кровь. Я могу раздавить их всех по первому своему желанию, я заставлю их раздавить друг друга с той же легкостью, с какой делаю глоток вина. Мин, изничтожающий любое мое начинание с любезной издевкой, словно делают великое одолжение неразумному ребенку? Эти желтохалатные чинуши слепы и глухи, даже те неотесанные деревенщины, что служат мне на низших должностях, смогут обвести их вокруг пальца. Провинциальная аристократия, мнящая себя спасителями страны и готовая подняться на мятеж оттого лишь, что не нашли в своем прозябании более достойного занятия? Они не посмеют посягнуть на устои страны, взрастившей и вскормившей их, не посмеют пошатнуть столп, поддерживающий небо и землю. А если посмеют — их головы тут же покатятся прочь.       Ты. Ты, стоящий рядом со мной, опустивши голову, смиренный, покорный, без изъянов — вот самая главная моя мука. Я ненавижу тебя сильнее врагов, топчущих нашу страну, сильнее книжных червей, под прикрытием высшего блага плетущих заговоры у меня за спиной. И тем сильнее ненавижу за то, что не за что мне тебя ненавидеть.       Ты слишком похож на меня. И ты уничтожишь меня, если я не уничтожу тебя первым.       Твое почтительное утреннее приветствие вонзается в уши иглой, служанки и евнухи опускают головы. Невиданных мук стоит мне выдавить из себя улыбку, слова застревают на языке. Ну же! Уходи! Катись! Проваливай!       Ты поднимаешь голову. Кровь в моих жилах стынет.       Еще вчера тебе было только семнадцать. Но прямо мне в сердце глядят демонические, испепеляющие черные глаза с лица тридцатилетнего мужчины. И твое черно-багряное одеяние наследника разгорается монаршей киноварью.       Не успеваю позвать стражу, как ты кидаешься на меня, улыбка тигриным оскалом горит на твоем лице. Евнухи падают наземь в поклонах. Ты не смеешь убить меня! Не смеешь!       По тронному залу раскатывается твой громогласный хохот. Что за чудовище пряталось прямо у меня под сердцем все эти годы… Чем я тебе не угодил? Тебе, лишившем меня любимой женщины, лишившем права по старшинству передавать трон, затмившем своего заурядного старшего братца так, что нам вовсе едва не отказали в выборе наследника? За что ты платишь мне таким чудовищным предательством?       Нет, ты не ответишь. Тебе доставляет извращенное удовольствие смотреть, как мое сердце разрывается от горя, тебя не разжалобят мольбы, к твоему злокозненному разуму не смогут воззвать слова о долге и добродетели. Ты не побоишься угрозы, раз не убоялся уже пошатнуть устои не собственной родины, но всего мирозданья! Эй, эй, постой, что ты делаешь?!       Падаю навзничь на собственный трон, больно ударившись головой о резную спинку. Замокает горячим шелковая сетка, стягивавшая волосы, чувствую, как слипаются они на затылке. А ты вдруг рывком вздергиваешь подол моей мантии, тяжелая запылившаяся ткань шлепается мне на лицо, с отвращением сплевываю попавший в рот уголок… а затем, от осознания, что же ты собираешься делать, меня пронзает ужасом. Не смей! Не смей!       Кричу во всю мощь своих легких, так, что кровь готова хлынуть из горла, и через застилающий лицо подол вдруг прилетает пощечина. Оглушительная, до звона в ушах и брызгающих из глаз слез. В ярости я толкаю тебя ногой, но ты перехватываешь ее в щиколотке и заводишь вверх, вздергивая меня в беспомощную и позорную позу — и тут же поправляешь готовую выскользнуть подушку на троне. Меня не обманешь, чудовище, не ко мне ты проявляешь участие, ты силишься сохранить в чистоте трон, который ни по какому праву не может тебе достаться! Позорное, алчное, корыстолюбивое чудовище, делай уже то, что хочешь, не истязай меня лишним!       Чувствую жар дыхания на своем животе, затем дерганье, мотаю головой, скидывая, наконец, мантию с головы — и вижу, что ты зубами и одной рукой, не выпуская из второй моей лодыжки, пытаешься развязать пояс штанов. Неужели ты думаешь, что я столь же бесчестен, что и ты, и не смогу принять даже такой чудовищный позор с достоинством?! Отпусти меня! Отпусти сейчас же!       Хватка слабеет, а затем прочь слетают мои штаны. Выгадав момент, ударяю ногой, целясь тебе в пах, но ты опять перехватываешь за лодыжку — и я понимаю, что лучше задохнуться под собственной мантией, чем вновь увидеть взгляд твоих глаз.       Смотришь, прищурясь, и я не вижу в твоих глазах ничего. Ни злости, ни ярости, ни сожаления. Они пусты, словно все то ужасное, что ты собираешься делать, диктует тебе не обида и не чувство мести — их я, виновный в твоих страданиях, еще могу понять — а один только холодный рассудок.       Без сил я отворачиваюсь, закрываюсь рукавом.       И вдруг постыдного, запретного, мягко и влажно касаются твои… губы? Что ты делаешь? Не смей! Не смей, я приказываю тебе, чудовище, оставь меня в покое! Но тут же к губам добавляются жесткие, шершавые пальцы, и все мое существо едва не выворачивает от отвращения. Дергаюсь прочь от руки, закусываю запястье, проклинаю тебя. Слипшиеся уже в корку волосы на затылке мокреют от выступившего холодного пота.       Нежную, чувствительную кожу обволакивает мягким теплом, ласково и умело, и мне становится еще страшнее. Что бы ты ни делал, ничтожество, знай, это не я, это ты опозорен, это в твоем нечеловеческом разуме родилось столь ужасное и противное природе! И даже если ты вздумаешь меня оскопить, это тебе будет не отмыться от грязи и унижения!       Ширится, растет тепло, просачивается в мою плоть подобно яду, и от того яда, отравленный, одурманенный, я, должно быть, теряю разум. Тянет податься навстречу, ощутить жар всей этой глубины, заполнить собой. Перехватывает дыхание, из моей груди рвется противный, недостойный хрип — и прошивает болезненной дрожью, когда ты что-то сладко и с таким издевательским самодовольством мычишь в ответ. Вот она, твоя истинная сущность! Вечно молчащий, вечно согласный, ты повелевал мной, лишь делая вид, что подчиняешься, своим молчанием ты отдавал мне приказы, своим согласием загонял меня в тупик. Чудовище, подлинное чудовище, ты и сейчас заставляешь меня слепо повиноваться твоему злому гению.       Мое сердце разрывается на тысячи осколков от беспомощности и унижения, но бьется часто и тяжело, потому что я не могу не подчиниться тебе. Не хочу видеть тебя, не хочу открывать глаза и глядеть на это подобострастно-тупое лицо скотины. Ничего не могу с собой поделать.       Эти острые высокие скулы достались тебе от матери, только на ее округлом лице каждая линия была мягче, твои же черты изломаны юношеской сухостью, заострены, грубы. Эта линия бровей досталась тебе от меня, и кольцо губ, смыкающееся сейчас на том, что дало тебе жизнь — мое. Не в том ты похож на свою мать, не в том, не так. Не в том ты похож на меня — и никогда не смеешь делать со мной то, что делаешь! Даже сейчас, в поре зрелости, ты преступно похож на себя самого семнадцати лет от роду, того себя, кого я знаю и помню, кого видел каждый свой день. И от этого мне во сто крат невыносимее и горше.       Ты слишком хорошо делаешь то, что делаешь. И я падаю в пропасть, ощущая эти прежде вечно сомкнутые губы, этот покорно молчащий язык столь чудовищно деятельными, и силясь угадать, откуда у тебя эти чудовищные знания.       Вспышка боли, острая, резкая, и я чувствую твои пальцы там, где их вовсе не должно было быть. А затем — чудовище, тысячекратно худшее, чем самые ужасные демоны! — ты сгибаешь их, и обжигающий жар поднимается внутри моего тела волной. Раз, другой, третий. Нет. Нет, нет! Остановись, я приказываю, остановись, пока мое терпение окончательно не лопнуло!       Вдруг ты вновь что-то мычишь, взглядываешь на меня и напрягаешь уголки губ, изображая улыбку — а затем просовываешь ладонь мне под ягодицу. И я чувствую, как мои мускулы напрягаются и расслабляются следом за твоими движениями, вторя им. Заставляя мое тело двигаться в одном с тобой ритме.       А затем та волна накатывает раз, и другой, и третий. Ты терзаешь меня безо всякого снисхождения, не давая вдохнуть, ты превращаешь мою кровь в расплавленный свинец, и это выше моих сил. Я начинаю подаваться тебе навстречу.       Предатель. Ничтожество. Ты избрал самое худшее унижение из всех возможных своей забавой, ты хочешь изничтожить меня, не оставить от моей жизни ни единого клочка. Ты достоин десяти тысяч самых ужасных кар, и этого будет мало за совершенные тобой преступления.       Ты… ты…       Не останавливайся только, заклинаю тебя!       В который раз ударяет безжалостным, острым, разрывая меня пополам, и я позорно и беспомощно изливаюсь тебе в рот. Ты отстраняешься, утираешь губы рукавом моей мантии, об тот же рукав утираешь высвободившиеся пальцы. И улыбаешься самой злой, самой чудовищной, самой торжествующей улыбкой из всех, какие я когда-либо видел.       А затем вновь опускаешь голову, становишься тем же покорным, молчаливым юношей и без единого звука уходишь. И все мои евнухи, все слуги уходят следом за тобой.

***

      Жизнь во дворце текла своим чередом. Его Величество все так же разбирал государственные дела, внимал просьбам советников, разрешал вопросы, а на тихое приветствие наследного принца — тот уже более полугода с самого утра первым делом шел пожелать отцу здоровья — ответил своим обычным величественным кивком и словами благодарности.       Только королевская прачка в этот раз, стирая одеяло, заметила на нем странное белесое пятно.