alone in winter

Когда Сан впервые видит рыцаря в золотых доспехах рядом с белым конём, он думает, что ему мерещится. Север всегда был жестоким местом, не предназначенным для слабых людей — каждый житель тут закалён и силён духом, привыкший к постоянным ужасным холодам и сильным ветром. Они все носят темные длинные плащи, украшенные меховыми воротниками, стараясь спастись от пронизывающего до костей мороза. Их руки всегда в тёплых кожаных перчатках, а сапоги перетянуты кожаными лентами, чтобы не продувало. Поэтому золотые доспехи становятся единственным ярким пятном среди серого мира, бросающимся в глаза. Сан замечает некогда белый плащ, посеревший от налипшей со временем грязи и руки без перчаток, держащие в руке поводья, которые тут же переходят конюху. Рыцарь точно приезжий — появляется тут впервые, привлекает не только взгляд парня, но и окружающих тоже. Незнакомец поправляет чёрные волосы, перебирая пальцами пряди и спрашивая что-то у местного жителя, и Сан задумается, какова же цель визита рыцаря и какими судьбами его занесло в Винтерфелл, самый холодный город во всех Семи Королевствах, начиная от жаркого Дорна, заканчивая Стеной, за которой находились Земли Вечной Зимы. Приезжают сюда только в нескольких случаях: желают спрятаться от проблем или же чтобы увидеться с лордами и королевской семьей. Мысли заполняют голову слишком быстро и Сан не сразу замечает, как на него смотрят в ответ: томно и изучающее, метким ударом клинка в сердце, будто бы рыцарь хочет изучить всю его подноготную, вывернуть наизнанку и пройтись по каждой ниточке души, дергая за них и наблюдая, что из этого выйдет. Но Чхве не в силах отвести взгляд, он смотрит в ответ, не двигаясь, как жертва, которая хочет спастись от хищника. — Сан! Займись работой наконец! — вырывает его из раздумий голос главного кузнеца, который проходит мимо и бормочет что-то под нос. Парень лишь извиняется и возвращается к своему делу, разглядывает обрамление рукоятки меча, над которым работал ранее. Но когда через несколько секунд он решается посмотреть на незнакомца, того уже и след простыл. Сану тревожно.

༒༒༒

Во второй раз Сан понимает, что рыцарь точно не галлюцинация, когда видит его рядом с Уёном, пока эти двое мирно беседуют о чём-то. Незнакомец одет по-другому, более «по-северному», но от этого ничего не меняется — он все такой же чужак без перчаток в золотой броне, скрытой под длинным чёрным плащом. Уён по сравнению с ним выглядит вовсе маленьким: худой, как палка, в изношенных сапогах, но с ярчайшим блеском в глазах, который не увидишь больше ни у кого в этом холодном королевстве. Он такой же, как и Сан — бродячий. Без семьи и дома, работающий за кров над головой и тёплую похлёбку. Молодой, со слишком горячей для Севера кровью, бурлящей в жилах, как дикий огонь. Но даже это пламя не в силах согреть ледяное сердце, покрытое многолетним снегом. А Сан такой же, как Уён — ненужный никому в этом огромном мире. — Эй, Сан, подойди, — громко, как всегда в своей привычной манере говорит Чон и подзывает парня к себе, постукивая ногой по скрипящему снегу. Чхве закатывает глаза, но всё-таки направляется в их сторону. — Что такое? — парень скрещивает руки на груди и останавливается в нескольких шагах от них, держит дистанцию — боится. Не Уёна, конечно же: самое страшное, что этот мальчишка может сделать не пойдёт ни в какое сравнение с тем, на что способен настоящий рыцарь. Сан слышал много историй как о благородных войнах, спасающих принцесс от проблем, так и о других: бесчестных и коварных, готовых на все возможное ради наживы и собственной выгоды. Для них честь и гордость — не более чем один из ядов, которые они добавляют в еду своим врагам, пока говорят лестные речи и улыбаются в лицо. Ни один рыцарь пока что не смог заслужить доверия Сана (и даже не потому что он не видел их вблизи до этого момента). Чхве сам по себе человек замкнутый — единственный его друг, или некто похожий на него, добивался этого звания, как титула, долгие годы. Уён не промах, но старший все ещё не готов подпустить кого-то настолько близко. Точнее, никто к этому даже не стремится. Сан часто любил сравнивать себя с Винтерфеллом — странно, но категорично-правдиво. Отдаленная и неприступная крепость, затаившаяся в самом сердце хладных земель: именно таким его видели окружающие. Ни один человек в здравом уме не будет отправляться туда без причины, даже избегая хоть малейшей мысли о дальнем Севере. Но мало кто кроме местных знал, что Винтерфелл стоит на горячих источниках, которые окружают замок теплом даже в самую холодную зиму, а покои королевской семьи никогда не бывают прохладными. Горячее сердце, которое Сан готов отдать в любое мгновение достойному, никому не нужно. — Покажешь нашему южному гостю местность? — спрашивает Уён, потирая холодные костяшки пальцев. — Почему сам не можешь? — отвечает вопросом на вопрос Сан и все ещё не решается посмотреть в сторону незнакомца, старательно игнорируя пристальные взгляды, которыми одаривают его. — Как ты видишь, я немного занят, — Уён пинает носком сапога что-то, лежащее на земле, и Сан обращает внимание на несколько мешков с мукой, довольно тяжелых на вид. Но младшему не страшно уже — за многие годы, ещё будучи мальчишкой, научился таскать тяжести. Таков один из законов не только Севера, но и всех Семи королевств: негласный, но истинный, молчаливый, но известный каждому живущему. Мир жесток именно так, как мы представить себе не можем. Каждый день известные лорды и короли рождаются, женятся, сражаются, празднуют свои победы и печалятся поражениям, а всё, что остаётся остальным — умирать в непрерывной борьбе за жизнь. Любой ребёнок из бедной семьи, сирота, бастард, или даже рыцарь — всех жизнь потрепала и ещё собирается, потому что никто, кроме благородных кровей не заслуживает счастья. Именно это Сан понял за свою недолгую жизнь. И данный факт изнутри сжирает чувством безысходности, давит на разум и уничтожает и так слишком малое стремление к выживанию. Видимо, именно это уготовила для него судьба — холодная смерть, может быть от голода, может быть по иной причине, но рано или поздно его тело покроют тысячи снежинок Севера, а последние вздохи разлетятся по всему миру с морозным ветром. Все, что останется от него — дырка в небе или же дырка в земле. Сан решается, наверняка, на самый отчаянный шаг в своей жизни: посмотреть на рыцаря. Изучает его тело, пробегается взглядом по каждому шву и узору его одежды, переплетающихся между собой подобно паучьей сети. На рукояти меча, спрятанного в ножнах, золотом переливается гравировка льва, и парень в неком удивлении поднимает голову выше, рассматривая лицо южного гостя. Север никогда не был скуп на красоту: холодную и сдержанную, жёсткую, подобно вечному льду, но все ещё необузданную в самом сердце. Немногие были в силах показать тот огонь, что течёт по венам, поэтому почти любой житель Винтерфелла казался таким же свежим, как и ветер, гуляющий на просторах. Но этот рыцарь… В его жилах чистое пламя, то, которое способно сжечь дотла и оставить лишь горстку пепла, то, что рушит города и королевства. Сану бы прикоснуться к нему хоть на мгновение, согреть замёрзшие от вечной зимы пальцы, почувствовать то самое тепло, которое никто никогда ему не дарил. Он хочет прикасаться и смотреть, водить подушечками пальцев по смугловатой золотистой коже, очерчивая каждую вену на шее, а затем вновь и вновь поражаться разнообразием творений природы. — Меня зовут Пак Сонхва, — его голос окутывает нежнее и теплее, чем тёплые одеяла в королевских покоях замка. Белые снежинки утопают в смоляных волосах, тут же превращаясь в холодные капли. Сам его вид был подобен любому аристократу — изящный и, возможно, грубоватый в некоторых аспектах, но до ужаса правильный и красивый. Он вполне бы смахивал на лорда, но за свою жизнь в Винтерфелле Сан понял, что благородные люди никогда не приезжают одни — всегда за ними следует свита, иногда даже войско. Однако незнакомец вызывает в нем бурю бушующих эмоций, смешанных с любопытством и заинтересованностью, если так можно сказать. Темные глаза неотрывно наблюдают за сменяющимися на его лице эмоциями, прожигают огнём насквозь, будто бы лишь одним взглядом Пак способен вывернуть всю его подноготную наизнанку. А затем он усмехается, встречаясь с глазами напротив и, в подобии удивления, наклоняет голову вбок. — Какими судьбами в Винтерфелле, сир Пак…? — Сан зависает на секунду, думая о правильности обращения — пусть и манерам его никогда не учили, как прочих леди и лордов, но мать смогла научить его стандартным правилам, и уважение к самому себе всегда было на первом месте. Показаться невеждой перед таким человеком было страшным позором, и он бы лучше удостоверился в чужом титуле, нежели накликал беду на себя. — Или же вы лорд? — Ещё нет, но однажды стану, — с неким энтузиазмом и радостью сообщает рыцарь. — Пока что я лишь рыцарь из Королевской Гавани. — И как же верный меч Ланнистеров занесло в самый северный город Семи королевств? — заинтересованно спрашивает Сан, на что получает удар локтем под рёбра, прочувствовавши его даже через толстый плащ. — Имей уважение, Сан, — Уён шипит на друга и хмурит брови в недовольстве. — Я попросил тебя составить ему компанию, а не узнать всю жизнь… — Все в порядке, Уён, — Сонхва снисходительно похлопывает его по плечу и растягивает уголки губ в подобии улыбки, а затем переводит взгляд на другого парня. — У меня есть одно дело тут. — Но… — Сан вновь пытается что-то разузнать, утолить свою жажду любопытства — Сонхва будто бы лишь одной своей аурой призывает к разговору, безмолвно просит, чтобы люди тянулись к нему, хотя совершенно ничего для этого не делает. — Разговор намного интересней вести во время прогулки, не считаешь? — южанин мягко улыбается и ожидает ответа, уже готовый следовать за местным по холодным просторам около замка. Сан теряется — на несколько секунд, что тянутся неимоверно долго, пока в голове скрипят шестерёнки, обдумывая происходящее. Становясь на распутье между спокойной серой жизнью и золотыми доспехами со львом на мече, он решает следовать за тем, чего хочет сердце. А оно пленено ярким пятном света и красотой человека. — Хорошо, — с придыханием шепчет он, а потом повторяет вновь, громче. — Хорошо. Я покажу вам окрестности, сир Пак. Уён не отделывается просто так — Сан выпрашивает взамен на внезапную услугу немного свежей сдобы и Чон жалуется, что тот разоряет и без того бедного человека. Старшему, на самом деле, не так сильно нужно что-то за оплату, но мимолетное желание требует горячего хлеба в животе, и он впервые за долгое время позволяет себе захотеть чего-то. День становится все лучше: короткий день работы в кузнице, интересная компания рядом и вкусная еда на вечер — возможно, он даже лучший за последние годы. Они в тишине рассекают Зимний городок, расположенный у стен Винтерфелла. Сан рассказывает о местном трактире и гостинице, уверяя, что южанину там будет не так сильно интересно — в отличии от Королевской гавани, на Севере не так много интересных мест для посещения. Про местный бордель он решает умолчать — если же рыцарю будет интересно, он сам спросит или же узнаёт у кого-то. В отличии от других приезжих, Пак ни разу не удивлён: не озирается по сторонам в неком изумлении и непонимании местных обычаев, не задаёт лишних вопросов — будто повидал слишком многое и вызвать хоть каплю новых эмоций на его лице не представляется возможным. Возможно, такого оно, предназначение рыцаря — в своём стремлении увидеть мир, следуя долгу и чести, а может быть в погоне за славой и властью потерять тот самый блеск в глазах и интерес, который сподвиг на такое. Хотя, будь Сан рыцарем, наверняка стал таким же. Может быть, даже хуже, учитывая что и сейчас он не горит желанием исследовать мир. Винтерфелл — его дом. Далёкий и холодный, без семьи и с худым мальчишкой-сиротой рядом, но все ещё держащий в своих цепких лапах сердце Сана. Ещё несколько сезонов назад он бы отправился в путешествие, полный решимости узнать, что же находится там, где кончаются все известные людям карты, но сейчас мир подавил в нем всякое желание, загубил последнюю надежду на что-то новое, иное. Каждый раз между мечом и кузней, между другим и привычным, между солнцем и холодом Сан будет выбирать второе. Потому что он — часть Винтерфелла, а Винтерфелл — часть его. Холодная смерть в родных просторах будет куда более милее, чем все остальное. Погибнуть рыцарем — дело чести, верно? Смотря на Сонхва, Сану становится неспокойной на душе: когда-то столь прекрасный лик превратится в череп, а золото доспехов потемнеете от многолетней грязи, и время, что уготовано Паку судьбой, не знает никто. Может, он проживёт ещё много зим и умрет в собственном замке, прожив достойную жизнь, а может уже через сезон его не станет от удара мечом. Но осознание того, что парень не доживет ни до одного из таких исходов, будто окунает в холодный темный омут. — О чем задумался? — Сонхва вопросительно поднимает брови, смотря на своего спутника, пока пальцы его рук переплетаются в тщетных попытках сохранить тепло. — Ты выглядел довольно… отдалено, если так можно выразиться. — Я… — Сан замолкает на несколько секунд, будто он был пойман с поличным, но тут же приходит в себя, стряхивая снег с темной головы, — думал, какие бы места ещё вам показать. Север довольно скуден на что-то интересное. — У вас же тут есть Богороща? — Конечно, — такой интерес вызывает у парня неподдельное удивление — не многие с юга знают об этих местах. Много тысяч лет назад Старые Боги были единственным, во что верили первые люди. Однако даже религия не стоит на месте — когда андалы истребили детей леса на смену Старым Богам пришла вера в Семерых, а почти все Чардрева, сердца свящённых мест, были уничтожены. Великая септа Бейлора стала центром новой веры, но Север не склонился. Он никогда и ни перед кем не склонит колено. — Проведи меня туда. — Почему же вы так заинтересованы в Севере, сир Пак? — А не много ли вопросов, Сан? — Разве? Мне просто любопытен приезжий гость. — Давай поступим так, — рыцарь в несколько шагов преодолевает незначительное расстояние между ними и становится на одном уровне, рассматривая парня перед собой. — Если задаёшь вопрос, то отвечаешь на мой. И наоборот. — Обмен информацией? — в недоумении спрашивает Сан. — На Юге за это принято платить, так что на твоём месте я бы не отказывался, — рыцарь ухмыляется и склоняет голову набок в ожидании ответа. И Сан вправду не видит причин для отказа. Сонхва вызывает не более, чем интерес, и, только возможно, может знать что-то важное и не предназначенное для бездомного мальчишки с Севера. С другой стороны, Сан вовсе безобиден — не несёт никакого толку и полезности для приезжего рыцаря. Важного о нем нет ничего, кроме имени и возраста, и то даже может подвергнуться сомнению. Для него выгода, для рыцаря — приятная в некой степени беседа и день, скрашенный такой скудной компанией. — Так что? — Я согласен. — Сан впервые позволяет себе улыбнуться, но тут же подавляет радость на своём лице. Этот рыцарь слишком странно на него влияет. — А теперь идём. Дорога до Богорощи не такая долгая, как могло бы показаться на первый взгляд: несмотря на свой договор, они молчат почти все время, пока Сан не переступает священное место, а следом за ним Сонхва. Если южанин и поражён до глубины души столь великим местом, то старается не подавать виду. Оно — не просто святыня с Чардревом в центре и свадебный алтарь. Богороща — сосредоточение вековой энергии, духовной силы, поднимающей человеческий дух лишь одним нахождением тут. Сан, как местный житель, давно уже не испытывает тех самых ощущений, преследовавших его впервые при посещении. Тогда все было иначе — рядом была мама, ему не было ещё восьми лет, а мир вокруг был слишком большой для маленького мальчика, желающего постичь все тайны и найти ответы на все вопросы. Да, сейчас все изменилось. — Так скажете, почему я привёл вас именно сюда? — снежинки оседают на волосах парня, но он даже не ёжится от холода — лишь проводит рукой по тёмным прядям, наблюдая как снег тает на его перчатках. — Вопрос на вопрос, помнишь? — Сонхва поднимает голову, рассматривая красную листву древа, что опадает тонкими листами на усыпанную белой пеленой землю. Он прикрывает глаза, вдыхая полной грудью прохладный воздух и губы его растягиваются в подобии улыбки. — Без лукавства, Сан. — Старые Боги не позволят соврать мне в святом месте, — парень молчит пару мгновений, будто бы обдумывая что-то. — Ну или я превращусь в волка и буду бродить по лесу десятки лет, или как там Боги наказывают за ложь. Смех Сонхва бархатный и заливистый, такой, который хочется слушать вместо трактирных песен и материнских колыбельных. Рыцарь и вправду удивляет его с каждым мгновением все больше и больше — Сан чувствует себя исследователем новых, ещё неизведанных территорий. Ему бы составить карту Пак Сонхва, обрисовывая каждый изгиб его души на бумаге, но мечты маленького мальчика остаются при нем. — А ты забавный. — Иногда бывает. Так ответите на мой вопрос? — Я люблю культуру людей, — Сонхва смотрит на лик Чардрева, вырезанный в стволе, и проводит пальцами по изгибам резьбы, будто бы поверяя жёсткость коры. — Несмотря на то, что все Семь Королевств собраны под одним правителем, наши народы различаются во многих вещах. От Севера до Дорна — у каждого свои обычаи, культура и религия. А мне просто интересно узнать о ней побольше. — Это… неожиданно. — Я никогда не видел Чардрева, пусть в Красном замке есть своя Богороща. Но разве не лучше смотреть на все это вживую, нежели на страницах книг? — Вы правы, сир Пак… — Просто Сонхва, — перебивает его рыцарь. — Ни к чему эти формальности. Да и я, наверняка, не настолько много старше тебя. Сколько тебе? — Восемнадцать. Почти, — с небольшим смущением произносит Сан, будто в этом есть что-то позорное. Может быть, лишь в нем самом тот стыд скопился чёрной массой: семнадцатилетний сирота с Севера, не знавший мира вокруг и без крыши над головой — любой человек бы посмеялся, а некоторые даже бы сапогом пнули, как бездомную шавку на улице. И он опять ждёт удара: ухмылки, смешка или же вовсе кулака, но Пак не делает ничего из этого — лишь улыбается смиренно и немного скованно, однако в его глазах не читается ни капли призрения, хотя всю жизнь вокруг Сана был океан ненависти и жалости. — Ну вот, не так много, — говорит рыцарь. — Мне двадцать четыре. — Но… — парень все ещё в недоумении: шесть лет — существенная разница в возрасте, которая должна соблюдаться в разговоре. Учитывая, что и социальные статусы разнятся — так вовсе она является чем-то важным. — Ты не моя супруга или подчиненный, чтобы так со мной обращаться, так что не стоит волноваться, — все так же спокойно отвечает старший, не сводя глаз с Чардрева. — Хорошо… Сонхва, — Сан смакует это имя на языке впервые и оно обжигает рот подобно горячей похлебке — в начале чувствуется лишь неприятное жжение, но потом хочется еще больше, попробовать вновь и согреться изнутри. Также происходит с ним. — У вас… у тебя есть супруга? — Нет, — четко и кратко, будто он ожидал этого вопроса. — но когда-то будет. А что насчёт твоей семьи? Сан ёжится: то ли от холодного ветра, то ли от неприятного вопроса. Хотя, к обоим аспектам можно было давно привыкнуть. — Её нет. — Просто нет или…? — вопрос остаётся без внятного окончания, на что младший поднимает брови в удивлении. — Сирота? — И бастард. Сонхва молчит. Слишком долго, по мнению парня, что пугает до чертиков, но Сан выжидает — зачастую реакция одна и та же. Фамилия Сноу на Севере — не то, чем можно гордиться. Наоборот, если ты Сноу, то не жди хорошего отношения, ни от кого. Сноу — мусор. Непризнанные дети, которых не хотели родители. С одной фамилией, но разными отцами. Ведя свои войны, полные кровавых смертей, лордам все равно на других людей — важны лишь они, их потребности и желания. Женщины и иногда даже мужчины в полной мере могли утолить эту жажду близости. Но про последствия они никогда не думают. Про Сана тоже никто не думал. — От Старков? — решается задать мучающий его вопрос Пак. — Нет, — Сан трёт замёрзший нос ладонью, от чего тот краснеет ещё сильнее, — на самом деле, не знаю даже. Знаю, что он погиб через несколько месяцев после моего рождения, но успел признать и наречь Сноу. Мама никогда не говорила, кто это. — Не хотел бы узнать, кем он был? — Зачем? Это ничего не изменит, — Сонхва в недоумении смотрит на парня, будто тот сказал самую большую несуразицу, что довелось слышать. — Я бастард-сирота, не знающий грамоту. Никому до меня нет дела, а именитой семье отца — тем более. Я просто… признал это. Сан привык к жалости и презрению. Сонхва тоже, пусть и в другом проявлении: Королевская Гавань всегда кишела сплетнями и пренебрежением, будь то знатный лорд или обычный беспризорник с улицы. Но сейчас все иначе. Сан другой — и Сонхва впервые в жизни не хочет кого-то жалеть, дарить свои слова в таком ключе. — Однажды, один мудрец сказал: «жалость — самое ужасное и лицемерное чувство, которым наделили нас Боги». И я вынужден согласиться с ним, — южанин ловит на себе нечитаемый взгляд, который безмолвно требует объяснений. — Почему же? — Потому что жалость и вправду ужасна. Сочувствие лучше. — Ну и… — Я сочувствую тебе, Сан, — губы сжаты в тонкую полоску, но из груди все равно вырвется удивленный вздох, когда холодные пальцы без перчаток зарываются в его волосы и начинают несильно тормошить, подобно тому, как гладят собаку. Странное сравнение, но от контраста действий и поведения парню становится до мурашек приятно. Он опускает взгляд, пропуская ещё одну мимолетную улыбку. Но, наверняка, первую искреннюю за все время. — Ты не заслужил такого… — Мир несправедлив, сам прекрасно знаешь. Никто не заслужил того, чтобы жить тут. Да и умирать тоже. — Как хорошо, что мы не на Юге, — хихикает Пак, — иначе септоны давно бы прогнали нас по улицам позорным шествием. — Что это? — Лучше бы тебе никогда не довелось узнать. Когда ветер срывается очередной лист Чардрева, Сан в полной степени осознаёт, что зима идёт по пятам. И она не обойдёт никого: каждый познаёт всю суровость на собственной шкуре. Они будут прятался в закрытых домах, у еле горящих каминов, кутаясь в несколько шуб, но даже этого будет мало. Зима заберёт за собой все, принеся взамен лишь смерть и страх. И надежда на то, что он не доживет до неё — единственное, на чем ещё держится его вера в судьбу. В то, что Боги так распорядились его жизнью и он умрет раньше, не испытывая ни капли настоящей боли и страданий. Наложить на себя руки не в силах — слишком слаб для этого. Но даже если зима придёт, а его сердце все ещё будет биться, циркулируя горячую кровь — он надеется, что уйдёт одним из первых. Ведь такова судьба сироты-бастарда. Жизнь Сана началась со смерти и на ней же закончится. — Как ты проведёшь зиму? — спрашивает Сан, непрерывно уставившись в белую кору древа, все ещё пребывая в собственных мыслях. — С кем-то тёплым под боком, — отшучивается Сонхва. — Умно. — Но наверняка на службе. Корона не терпит непослушания. Всем моим мечтам о счастливой старости не суждено было сбыться ещё тогда, когда я принёс присягу королеве. — Тяжело быть рыцарем, особенно у правящего дома. — Не жалуюсь, как видишь, — Сонхва поправляет ножны, демонстрируя рукоять меча, будь подтверждая свои слова. — Ты никогда не думал уехать отсюда? — Что? — Север — это не весь мир, Сан. Он отпустит тебя на встречу новому, только если ты сам этого захочешь. — Не горю желанием, как видишь. — А зря, — хмыкает Пак, сдерживаясь чтобы не задать такой волнующий его вопрос. Причины — личное, оставшееся при нем, и рыцарь уверен, что делиться этим с незнакомцем не будут вовсе. — Не уверен, что твои боги защитят меня от напастей окружающего мира, — язвительно бормочет младший, будто бы раздражённый сложившейся ситуацией. Да кто этот Сонхва такой, чтобы знать, как ему лучше? — У моего Бога семь ликов и каждый из них обращён к нуждающимся, — Сонхва подносит руку к тёплой накидке, кладет на сердце, будто в клятве. — Отец справедлив в своём суждении. Мать благоволит прощению. Дева воспевает любовь, а Старица — мудрость. Воин несёт смелость в боях, а Кузнец помогает создавать и мастерить. Все они… — Шесть. — Что? — в недоумении спрашивает Пак, застигнутый врасплох. — Лишь шесть ликов. Кто седьмой? — А ты внимательный… — хмыкает он, но не злобно — с усмешкой. — Неведомый. Его лик — смерть и неизвестное. — Почему он… почему им так пренебрегают? — Люди боятся смерти. Они думают, раз о ней не говорить и делать вид, что её не существует вовсе, то она не появится. — Но смерть придёт за каждым из нас, — монотонно говорит парень, непрерывно смотря в одну точку, — рано или поздно, она сложит наши кости в новый Железный трон. И никому не избежать этой участи. — Ты говоришь умные вещи, Сан, несвойственные для… — Сонхва запинается, будто совершил ошибку и на дне его глаз на долю секунды появляется растерянность, граничащая с сожалением. — Неграмотного сироты, — заканчивает Сноу, проглатывая ком обиды, застрявший в горле. Вот, что рыцарь имел в виду. — Все так говорят, ты не первый. — Для столь юного парня, который ещё не видел мир, — тише отвечает Пак. — У тебя острый ум и это ценно. — Мне следует сказать «спасибо»? — За правду не принято благодарить. Сан впервые в жизни чувствует смущение — румянец, столь свойственным северянам, теперь кажется предательски красным. Расползается по щекам, ушам и шее, согревает промерзлую кожу, оставляя после себя призрачное тепло. — А у тебя есть семья? — спрашивает младший, прерывая неловкое молчание, повисшее в воздухе, негласно продолжая их «игру». — Да, — совершенно спокойно звучит в ответ, — отец, мать и младшая сестра. Я родился в Ланниспорте. Липкое ощущение, вызванное собственной неграмотностью, расползается внутри: Сан никогда не учил географию мира и узнавал все из уст в уста, слушая приезжих и старцев. Ланниспорт для него был таким же отдаленным, как луна на ночном небе, омываемая океаном звёзд. Юные лорды могли перечислить все Великие дома, описать их герба и рассказать все девизы, подобно скороговорке. Пусть он и не привык сожалеть о том, что не зависит от него, но мысли в голове невольно путаются в единый клубок. А что если бы он знал грамоту достаточно, чтобы писать письма? Если бы имел возможность путешествовать туда, куда глаза глядят? Если бы весь мир был не таким враждебным, предоставляя сотни и тысячи возможностей каждого дня? На все эти вопросы Сан отвечает нет. Никакого «если» никогда не было и не будет в его жизни. Не потому что, он сам так хочет — судьба его давно была предрешена. Именно поэтому неизведанные земли останутся лишь образом в воображении, а Ланниспорт — словом без значения. — Я не знаю где это, — почти шепотом и со стыдом, потупив взгляд в холодной земле. Сану противно от собственной глупости, но он не в силах её исправить в полной мере — лишь мириться и принять, нести бременем на сердце всю жизнь. — Прошу простить. — За что ты извиняешься? — недоуменно спрашивает рыцарь, не понимая сказанных ранее слов. — Но я ведь не могу поддержать беседу из-за собственной глупости. — Это не глупость, Сан, — твёрдо и жестко, но без капли негатива, будто детский упрёк. — Твоё незнание — не повод для стыда и извинений. Ты не глуп, как многие вокруг, а просто недостаточно знаешь в пору своего положения. Это разные вещи. — Почему? — Глупые люди совершают ошибки и не учатся на них. Люди не знающие же узнают что-то новое и запоминают то, что раньше было неизвестно. — Звучит разумно. — Возможно, — он поправляет темные локоны, ниспадающие на лицо, будто не замечая белых снежинок. Сана этот контраст цветов поражает — Сонхва с его величественным видом и тёплым цветом, будто бы полностью состоящий из него, достоин быть изображённым мраморный статуей, холодной и недоступной. Апофеоз красоты: воинской и человеческой, мягкой и режущей, будто бы он был сотворён с единственный целью — поражать своей изысканностью. — Много ли на Севере бастардов? — Нет, — вопрос застаёт врасплох, ведь Сноу обычно не интересуют никого, даже местных. — Наш народ почитает семейный обет, как ничто иное. Пусть и есть… исключения. — Это достойно уважения, — на изогнутую в удивлении бровь Пак ухмыляется, — правда. Семья и честь важнее всего и винить незаконнорождённых в деяниях их отцов — несправедливость. — Согласен. — В который раз замечаю, что ты умён не по годам. — Я просто говорю, как есть. — А это не всегда разумно, — подмечает он, узнавая в мальчишке самого себя: моложе и скромней, но когда-то и рыцарь имел схожие черты. Но время идёт, и оно беспощадно в своём движении — от былых «но» на каждое слово и четкого несогласия не осталось ни следа. Его растоптали жёстким каблуком королевских сапог и ударами рыцарского металла. Но была ли на то воля Семерых или сам он захотел того? — Иногда слова могут стоить жизни. — За правду не побоишься заплатить такую цену. — Правда — не истина. — Есть разница? Сонхва смеётся: его голос разлетается по пустой роще, подобно колокольчикам на ветру. Сан не понимает — неужели он сказал что-то настолько глупое, что стало причиной насмешки? Он переживает, съёживается и настораживается, но рыцарь, заметив чужую реакцию, вновь сдержанно улыбается и хлопает по чужому плечу. Парень напрягается ещё больше. — Истина всегда одна, — говорит старший настолько уверенно, будто бы это понятие не может быть подвергнуто сомнениям вовсе. — Правда у каждого своя. У меня, у тебя, у Уёна, даже у Королевы. Она искажается через призму нашего сознания, социального статуса и прочих важных факторов. — И какая же она — правда? — Не лживая, — отвечает Пак непринужденно. — Такая, которой ты по-настоявшему видишь мир. Однажды ты это поймёшь. — А истина? — Её дано познать только богам. — Даже Неведомому? — с усмешкой спрашивает Сан. — И ему особенно. Когда в темных, подобных бездонным омутам глазах проскакивает искра гордости, пусть и за столь глупую колкость, Сноу замечает это. Как и тёплую ладонь, что покоится на его плече. Сонхва — человек противоречий. Золотой рыцарь в белом снегу; слишком открытый южанин на Севере; с тёплыми пальцами без перчаток, и возможно, таким же сердцем. Сану не доведётся это узнать: ни сейчас, ни когда-либо ещё. Он — пленник собственной темницы, без надобности выбраться из неё, познать одновременно свой и чужой мир. В его маленьких глазах отражение золотой брони большого человека, который видел, видит и увидит намного больше, чем он на своём веку. Ведь такова его правда — сдался, даже не начиная эту сложную игру с судьбой. И с ней же он отправится в свой дальний путь, пункт назначения которого — обитель под покровительством Старых богов. А до тех пор Север помнит. И будет помнить даже когда лето сменится зимой, день длинной ночью, а тысяча поколений застелют пеплом землю, подобно первому снегу. — Можно ещё один вопрос, Сонхва? — Сан впервые не боится звать его по имени, впервые переступает свою мнимую границу, не опасаясь слишком явной разницы — они больше не увидятся, так что хоть раз можно позволить себе такую вольность. — Зачем ты приехал в Винтерфелл? — Время вопросов закончилось, — говорит он, отряхивая снежники с головы, подобно животному, что очищает собственную шерсть. Льву слишком непривычно тут. — Нам пора возвращаться. — Хорошо, — немного разочаровано бормочет бастард. Видимо, это не его ума дело — никто не будет доверять мальчику без семьи и дома. — Спасибо, что скрасил мой день. — Это тебе спасибо, Сан. Они возвращаются в город уже когда солнце заходит за горизонт, окрашивая замок в тёплые цвета, похожие на пламя ночных костров. Тревога Сана никуда не покидает его — лишь уменьшается, становится не столь значительна, и он думает, что, возможно, все проще, чем является на самом деле. Сонхва прощается с ним на площади, уходя в лучи заката, и Сноу надеется, что сегодняшняя встреча, пусть и приятная, станет их последней. Но Север навсегда запомнит.

༒༒༒

Всю следующую неделю Сонхва не появляется: не даёт знать о своём присутствии лишь одним видом или же пожеланием доброго утра, проходя мимо лавки кузнеца. Его, казалось бы, не существовало вовсе, и Сан начинает задумываться — а не было ли все происходящее плодом его больного воображения? Вдруг перемёрз или подхватил какую-то болячку, а сейчас лежит на койке и бредит о рыцаре и несуществующей прогулке? Уён смеется с этих размышлений, хлопая друга по плечу — ладонь крепкая, каким бы худым не казался парень. Всё-таки мешки с мукой таскать и пекарю помогать — занятие не из лёгких, а с детства и вовсе становится привычным. — Ну раз южного гостя ты придумал, то и это, — он прячет ещё горячий и аппетитный хлеб под плащ, — тоже. — Дурак, — хнычет Сан и протягивает открытую ладонь, в попытках отобрать заработанную еду, — ну отдай! — Ты уверен, что я тоже не плод твоего воображения, а, Сан-и? — хохочет младший и сдаётся, когда парень напротив надувает нижнюю губу. — Боги, держи, а то ещё расплачешься. Увесистый хлеб оказывается в его руке и Сан, не успевает толком съязвить в ответ, тут же откусывает свежую сдобу, мыча от удовольствия. Выхватить хлеб бывает сложно, несмотря на то, что Уён находится в подмастерье у пекаря, горячий — тем более. Конечно, от кузнеца ему достаётся горячая похлёбка в качестве платы и кров над головой, пусть и в бывшем сарае, но это ни в какое сравнение не идёт с тем, что сейчас находится в его руках и животе. Именно в такие моменты Сан чувствует себя живым: редкие, но наполненные самим сущим и важным. Его разум в смятении от стольких запахов, звуков, картинок и эмоций, что бушуют внутри, но несмотря на все былые душевные терзания, он позволяет себе вздохнуть полной грудью. Пахнет хлебом, металлом и холодом. Именно так пахнет Север. Именно так пахнет сама жизнь. — Не умри тут на месте от радости, — в очередной раз шутит Уён, смотря как друг уплетает еду за обе щеки, — а то вдруг южному гостю ещё понадобится помощь. — Не фути так, — непонятно лепечет он, пытаясь жевать, — не шути я говорю. Я не видел его с того дня. — А я видел, — внезапно говорит парень, — вчера около лавки. — И фто? — получая укоризненный взгляд, Сан фыркает и продолжает трапезу. — Ничего. Мне кажется он скоро уедет. Все… Все уезжают. Уён замолкает на какое-то время и парень понимает причины такого состояния: не каждый день встретишь кого-то, кто родом из дальних земель и столь обходительно общается с местными. На своём веку Сонхва был не первым, но, наверняка, самым запоминающимся — все иные не говорили дальше двух-трёх стандартных фраз. К тому же, рыцарские рассказы обычно интересно слушать — пусть Сонхва и слова не упоминал о своих похождениях и проведённых на службе годах, одно осознание того, что этот человек из другого сословия, почти как из другого мира, уже вызывало нескрываемый интерес и детское любопытство. Факт того, что Сонхва покинет Винтерфелл — рано или поздно — всегда был, но двое сирот не хотели признавать его. Лишь бы подольше почувствовать себя не настолько ущербными и испорченными, лишь бы понимать, какого это — когда к тебе относятся нормально. К хорошему быстро привыкаешь, но прощаться с ним от этого лишь труднее с каждой минутой. Но это — не Сана ума дело. Он — сирота и бастард, который никому в этом огромном мире не нужен. Он работает в кузне, где выполняет больше половины работы задаром, просто потому что так сложилось. И отпустить Сонхва он сможет. Или хотя бы постарается. Сану удаётся не вспоминать о существовании Сонхва следующие несколько дней и он считает это, пусть малым, но всё-таки достижением. Серые дни сменяются тёмными ночами, которые он проводит наедине со своими мыслями: пусть и не о рыцаре, но о вещах, что он затронул. Пак знает так много: его социальный статус, возраст и меч с львиной рукоятью позволяют ему все эти вещи, в то время как у Сноу — ничего за душой нет. Возможно, Сонхва слишком внезапно появился в его жизни — как метель в Зимнем городке этой ночью. Никто не ожидал происходящего, но вот он, снег, бьющийся в окно, и ветер, что пробивается даже сквозь закрытые двери. Да, скорее всего именно так. Слишком внезапно. Он для Сана весь «слишком». Лишь находясь рядом желание расспросить его обо всем на свете растёт в неумолимом темпе, будто бастард лишь ребёнок, что только познаёт мир. Готов поспорить, на каждое «почему» у него найдётся свой ответ — простой или сложный для столь юного ума, но он точно будет. Но он никогда не будет в силах его понять, потому что весь его путь начинался и закончится на Севере. Рассвет приходит до неожиданности рано, чем можно было ожидать, а парень и глаз не сомкнул: тяжелый день, полный трудной работы, ожидает его впереди и начинать его, пусть и не хочется, но вскоре предстоит. И вот, стоя в кузнице, пока очередной меч, только что выкованный собственноручно, охлаждается в чане с водой, Сан чувствует неладное. Что-то определённо не так. Или пойдёт не так. Его интуиция никогда не была сильна — о чем может идти речь, если он почти никогда не угадывал в какой руке за спиной Уён держит остатки еды, пусть тот и клялся всеми богами, что не мухлевал. Но и без этого факта спокойствие было слишком далеко в данный момент, будто вокруг него поле боя, на котором каждый момент может стать последним. Чувство тревоги било по голове слишком сильно — ещё секунда и грудь пронзит стрела. Он оглядывается по сторонам, будто пытается разглядеть мнимую угрозу в каждом силуэте, что окружает его, но остаётся ни с чем — все также, как всегда. Серый город, холод, пронзающий до костей, хмурые люди и рукоять закалённого меча в руке. Все до невозможности привычно, что уже тошнота к горлу подступает — то ли от волнения, то ли от всепоглощающего голода. — Сан, у нас закончилась кожа, сходи за ней, — зовёт его тучный хозяин лавки, еле связывая слова в цельное предложение: парень готов поспорить, подойдёт ближе — снесет волной перегара от того самого дешевого пойла. Хотя вопрос в том, почему он предпочитает именно тот копеечный эль местного разлива — со своей работы Сан получает именно столько, чтобы купить стаканчик такого, а хозяин — ещё больше. — Сан, седьмое пекло, хватит летать в облаках! За работу, щенок! Тяжёлый подзатыльник прилетает по его голове и Сноу шипит, сдерживая острую боль и стараясь унять гул в ушах. Пока его кормят и предоставляют место под крышей, ему будет все равно — даже если это несправедливое отношение. Кто он такой, чтобы требовать чего-то большего? Проклятия — не то, что Сан использовал часто, но сегодняшний день так и вынуждал его бранно выразиться, подобно кузнецу. Тихо бормоча себе что-то под нос, он направляется в знакомое помещение, которое служит не то амбаром, не то его спальным местом. Очередной камень отлетает от подошв старых сапог и парень заворачивает в сторону, приоткрывая дверь постройки. Внутри, как каждым утром и вечером, которое Сан проводит наедине с собой и своими мыслями, пахнет холодом и сталью, и Сан, не теряя времени, направляется в дальний угол, где в небольшом мешке лежит необходимая ему вещь. Мягкая кожа еле слышимым шелестом опускается на деревянный стол, пока он пытается найти необходимые инструменты — нужно нарезать материал небольшими полосами для будущей рукоятки. Острый нож тонко-выточенными и аккуратными движениями скользит линией за линией: за столько лет глаз уже намётан на нужную ширину полос, которые будут покрывать эфес через несколько часов. Сан был экспертом в оружии, его ковке и обработке, визуальной части, но ни разу не держал меч на поле боя — максимум знаний на теории, минимум на практике. Но даже столь печальной, в той или иной степени, ситуации не дано испортить его опыт и слабый азарт, что появляется в нем при работе. Несмотря ни на что, всегда был вариант, что при плохо сделанной работе жалобы будет слушать главный кузнец, а не подмастерье, чьего имени даже не знают. Даже у огромного минуса есть маленький плюс. Дверь захлопывается почти неслышно, и казалось бы — обычный сквозняк, но парень слишком привык к звуку хлопающих окон и затворов, так что вполне в силах заметить разницу. Вспоминая все детские байки, что рассказывал Уён и которые вызывали в нем лишь природный страх, как перед диким зверем, Сан сжимает рукоять ножа плотнее — таким бы оборванцев и воришек пугать за очередной украденный из лавки кусок хлеба, но самозащита никогда лишней не будет. Возможно, его паранойя опять играет с ним, а возможно прямо сейчас кинжал перережет его горло, а алая кровь окрасит темный плащ и светлую кожу, превращая его в непонятное месиво. Может быть, зима уже близко. Но вместо этого, он слышит успевший стать за столь недолгое время такой приятный голос с несильным акцентом, а сердце пропускает пару ударов, сбивая работу организма. — Давно не виделись, Сан, — говорит Сонхва, отступая от закрытой двери — половицы скрипят под подошвой и металлический лязг брони прерывает повисшую в воздухе тишину. У Сноу в голове миллион мыслей и вопросов, задать которые уже не кажется возможным, у Пака — ответ лишь на один из них, который наконец-то должен быть услышан. — Неделя — это долго? — Для нашего мира час — уже слишком. Перемены грядут каждую минуту, — он подходит ещё ближе, опираясь бёдрами на несколько пустых бочек, что стоят там столько, сколько Сан себя помнит. — Но да, неделя — чертовски долго. — Пришёл попрощаться? — сразу и напрямую, без мнимого страха и тревоги — если и да, то так тому и быть. — Почти, — без нотки сожаления, он интригует своими словами, — нам нужно обсудить… некоторые вещи. — Разве нам есть о чем говорить? — с долей сарказма и раздражения спрашивает младший, будто бы его задевает происходящее в данный момент и он имеет хоть какое-то право на злость и обиду. — Не язви, — в ответ с усталостью, — есть, да ещё и о многом. Но сейчас о важном. — Я весь во внимании. И Сан не врет — взаправду заинтересован, ждёт, что скажет рыцарь. Наверное, это чувство можно сравнить с тем, как торговец на рынке предлагает свой товар, вызывает интригу и заинтересованность у потенциального покупателя. Будто пройдёт ещё секунда и перед ним будут невиданные сокровища, редчайшие богатства и заморские изыски, о коих рассказывали заезжие путешественники, что побывали, казалось, даже за Узким морем. — Ты спрашивал, почему я приехал на Север, — начинает Сонхва и перекидывает кожаную сумку, что скрылась от чужого взора, ближе к себе, тянется внутрь, ища что-то. — Меня попросили разыскать определённого человека. — Попросили? — Вернее приказали. Королева, — уточняет рыцарь, наконец-то натыкаясь на необходимое ему. В руке плотная, но ветхая книга твёрдого переплёта, которой явно не первый десяток лет. Тёмными чернилами на обложке выведены буквы и Сан непроизвольно пытается прочитать их, забывая про собственную неграмотность — выходит, как и ожидалось, скверно. — В этом дневнике всё, что мне известно о нем. — Чей он? — Джона Аренна, бывшего десницы короля, — поясняет парень, перелистывая страницы в поисках нужных записей. — Он умер незадолго до того, как погиб сам король. — Кто сейчас на железном троне? — спрашивает Сан и этот вопрос вводит южного гостя в ступор. Как бы не хотелось признавать, Сан не знал. Нет, не так. Ему было абсолютно все равно, он не хотел знать. Благородные дома, семь королевств, трон из тысячи мечей врагов, политические интриги, что похожи на искусную паутину — все это не интересовало его вовсе. Глупо жить в мире, где правят люди, о которых ты ничего не знаешь, но Сноу и не собирался покидать пределы своего маленького Зимнего городка, где такая информация была не жизненно необходима. Все семнадцать лет он провёл наедине с собой и Севером, не нуждаясь ни в чем более — и только сейчас осознал собственную глупость в новой степени. — Правители меняются не часто, но, возможно, это скоро изменится. Так что запоминай все, что я буду говорить далее. Повторять не буду — не сейчас, когда времени осталось не так много. Понял? — Да. — Сейчас железным троном правит старший сын короля Баратеона, Ёсан, — произнося данное имя, он несильно улыбается, но ухмылка тут же сходит на нет, когда речь заходит о дальнейшем. — Но он ещё слишком юн, поэтому его мать была выбрана королевой-регентом до его совершеннолетия. Осознание бьет по голове камнем — принц младше него, но уже готовится нести столь тяжёлую ношу на плечах, совершенно не имея возможности что-то изменить. Ему, наверняка, лет пятнадцать, а может быть и все десять, но Ёсан теряет детство в борьбе за собственный престол, что, наверняка, ему пока что не нужен вовсе. И Сан не знает, восхищаться им или сочувствовать. — Возвращаясь к дневнику Джона Аренна, — Сонхва наконец-то находит то, что так долго искал: изящным движением пальцем заламывает переплетенные страницы, бегло пробегаясь глазами по написанному тексту. — «Двести семьдесят девятый год от коронации Эйгона Таргариена: король Роберт Баратеон во время своего пребывания на Севере на первый год начала восстания провёл ночь с девушкой из Зимнего городка, но покинул эти земли в течении нескольких дней. В двести восьмидесятом году мы вернулись в Винтерфелл и я вновь увидел ту женщину, но с младенцем на руках. Она клялась всеми богами — и Старыми и Семерыми — что этот ребёнок — сын короля, ведь после него ни один мужчина не касался её. Волосы чёрные, глаза карие, крепкие кости и сухожилия». И как тебе? — Это все? — с недоверием спрашивает парень, пока пытается сообразить о ком идёт речь. Под описание подходит каждый второй местный житель, если не первый — таковы их характерные черты. — Ничего не понятно. — О, дальше только интересней, — усмехается рыцарь. — «Мальчик родился десятого числа седьмого месяца того же года, имеет веснушки на шее и зовут его…». И на этом все. Пак поворачивает дневник к нему, указывая на чернильную кляксу, поставленную на месте имени, как на зло. Парень пытается разглядеть что-то, но все попытки тщетны — либо то было сделано нечаянно, либо бывший десница хотел скрыть эту информацию от посторонних глаз. — Понимаешь теперь, в чем проблема? — тяжело вздыхает он, пряча дневник в дорожную сумку и потирая переносицу пальцами, будто пытаясь снять напряжение. — Я будто знаю все и ничего одновременно. До Сана начинает доходить смысл сказанных ранее слов. Ему вновь тревожно. — И ты нашёл этого человека? — решается задать самый страшный на данный момент вопрос. Поджилки трясутся от осознания того, каким может быть исход у данного действия. — Почти, — Сонхва резко встаёт с места и за несколько шагов преодолевает расстояние между ними, хватаясь за чужую шубу. — Покажи мне свою шею, Сан. И он повинуется, возможно, на верную смерть. Пальцы дрожат, пока он развязывает узел мехового ворота, старается это делать как можно быстрее, не заставляя рыцаря ждать, но в страхе надеется, что этот момент будет длится вечно. Накидка спадает с его острых плеч, обнажая темную кофту со старым жилетом поверх. Парень чувствует себя почти голым, будто ещё мгновение — и его пристыдят за такой вид. А затем Сонхва проходится тонкими узловатыми пальцами по рыжим веснушкам, не сильно сдавливая шею, поглаживая ее подушечками, из-за чего парень напрягается как струна. И он ожидает, когда ему перережут горло. Ему, не просто бастарду-сироте, а бастарду бывшего правящего короля. Но Сонхва вновь играет не по правилам мнимой игры. — Рад познакомиться с тобой, Сан из дома Баратеон, первый от своего имени, — он присаживается на одно колено, будто перед ним принц, а не мальчишка с улицы, непризнанный ребёнок высшей крови. — Я долго искал тебя. — Поднимись с колен, Сонхва, прошу, — говорит он, стараясь сдержать влагу глаз. В горле ком, что горечью остаётся на языке, и ему хочется блевать — от приторности этого момента и его неправильности, от осознания того, во что превратится его жизнь и каков будет ее исход. Кровь — самое ужасное проклятие богов, от которого нельзя отказаться уже никогда. Дети издавна платятся за поступки своих отцов. — Это же все ещё я. — Я обязан доставить тебя в Королевскую гавань, и как можно скорее, — поднимаясь с пола говорит он. — Я родился в Винтерфелле, сир Пак, — Сан возвращает в свою речь уважительное обращение: с издевкой или с надеждой призвать благоразумие — неясно, но он надеется, что что-то, да изменится. — Какое дело королеве до меня? — Ей важна лишь твоя кровь, Сан, — пусто и без эмоций, как выученная наизусть речь, как один из стихов великих поэтов, но уста совсем не понимают ценности сказанного. — Если львица так желает перерезать мне глотку, то пусть сделает это сама. Даже сейчас он готов к смерти — пусть немного оттянутой, но все ещё возможной. Пусть это будет кинжал в горло, меч между рёбер, яд в похлебке или же камень на голову — он смирился. Ведь его кровь станет началом конца. — Не говори глупостей, — вдруг выдаёт рыцарь и хлопает парня по плечу в своей привычной манере, будто они вернулись на неделю назад в тот самый снежный день, когда были в Богороще. — Королева не хочет ненужного кровопролития — она изначально настроена только на разговор, хотела удостовериться, что ты не будешь претендовать на власть в порядке наследования, после её детей. — То есть..? — Полезешь ли ты на трон, если будет возможность, говоря всем, что ты сын Роберта Баратеона? — Нет, — твёрдо отвечает Сан. — Так и скажешь ей лично. — Что? — Завтра мы отправляемся в Королевскую гавань, — повторяет Сонхва. — Я… я не могу все бросить, — растерянно говорит он, сковываемый страхом покинуть родной дом, пусть никогда не любимый. — Но как же моя работа? А Уён? Мысли о парне, что за все годы жизни стал ему братом не по крови, окутывают его разум волнением — уехать так, не объяснив причины, равносильно предательству. Уён младше, он хрупкий и слишком открытый для мира, полного злых людей: они вдвоём дополняли друг друга, становились противовесом на чашах весов, и покинуть его означало обречь на возможные неприятности. — Я договорюсь с кузнецом, скажу, что забираю тебя на обучение в столицу. Уёну скажешь тоже самое. — Но он не пустит меня, — замечает Сноу и вспоминает мужчину в гневе: не раз ему прилетало ни за что и синяки, сходившие долгие недели, являлись тому подтверждением. — Мешок монет — и он замолчит до тех пор, пока это нужно будет. — Не навсегда? — Лишь смерть может заткнуть человека навечно. Неприятно признавать, но это — факт. — И теперь самое важное, Сан. Ты согласен? — Почему ты задаёшь такой вопрос? — возвращаясь к привычной манере общения, с удивлением спрашивает он. — Разве у меня есть выбор? — Выбор есть всегда. И прямо сейчас ты решаешь свою судьбу. Сан ломается в первый раз. В его груди — бездонное море, шторм, который утягивает в самую пучину. Тревога растёт, волнение взращивает свои ростки и животный страх цветёт во всей красе. Его мир всегда был жестоким, тем местом, где не нужно было ничего решать, ведь судьба вела его, а Боги лишь смеялись с маленького мальчика, что не может ничего поделать с этим. Но теперь иллюзорные стены крепости рушатся и он остаётся один, сам с собой, смотря в бездну глаз напротив, понимая, что пришло время. Ему бы поразмыслить немного подольше, провести ночь, ломая голову, ведь от его решения зависит буквально все — начиная от ненужного титула, заканчивая Уёном. Но он все ещё не готов. И поэтому сдаётся. — Хорошо. Я согласен. — Рад это слышать, — Сонхва отходит в сторону двери, намереваясь покинуть помещение и начать приготовления к скорому отъезду. — Отправляемся завтра утром, я зайду за тобой. А сейчас возвращайся к работе. Сан видит, как чужая рука тянется к дверной ручке, намереваясь схватиться за неё, и тут же вспоминает о своём последнем вопросе. — Раз я королевских кровей, то зачем меня нарекли Сноу? Роберт должен был признать меня сыном, чтобы мне дали эту фамилию. Почему мать говорила мне, что мой отец — северянин? — Если бы пришла беда, то никто бы не стал искать бастарда среди тех, у кого есть отец, пускай и погибший, — спокойным тоном отвечает Сонхва. — Она пыталась защитить своё дитя от посторонних взоров, пусть и таким методом. — А вы — беда, сир Пак? — А ты сам как думаешь? — последние слова звучат совершенной без эмоций, будто бы это и так понятно, даже без объяснений. — До встречи, Сан. Увидимся на рассвете. Он покидает помещение, принося за собой ледяной зимний ветер, что щекочет оголенную шею. Сан посильнее кутается в собственный плащ, возвращаясь к занятию, от которого его отвлекли. Он режет кожу полосами и в голове невольно проскакивает мысль, что его тело будет также мягко принимать нож, как и сам материал. И порезы будут смотреться на нем отвратительно, в отличии от того, что он делает собственными руками. В смятении, сжимая ленты в ладони, он закрывает за собой дверь, быстрыми шагами преодолевая расстояние до кузни и возвращаясь на привычное место. Сегодняшний день ознаменован рыцарем, бастардом и очередным вопросом без ответа.

༒༒༒

— Тебе обязательно уезжать, Сан? — хнычет Уён, держа ладони старшего в своих. Его нижняя губа надута и трясётся, и парень не понимает: от действительной обиды ли это или он просто хочет подразнить его. Честно, Сноу надеется, что второе — невозможно пережить тот факт, что единственный друг будет чувствовать себя преданным, потому что ты не можешь рассказать ему всей правды. — Ну же, Уён, это такая возможность: учиться ремеслу в столице, — лжёт он, пока совесть пожирает его изнутри. — Ты и не заметишь, как я вернусь. — Я понимаю, просто… не забывай обо мне, ладно? — с грустью бормочет он и усиливает хватку на руках. — Помни, что тут твой дом. И под «домом» он подразумевает не Зимний городок, не пьяницу-кузнеца и амбар, ставший его пристанищем. Дом — это они. Вместе с самого начала и до самого конца, под боком друг у друга, делящиеся одним хлебом на двоих и одними мыслями. Север никогда не сравнится с Уёном. — Я помню это. И вернусь, как только смогу, обещаю, — улыбается парень, обнимая друга и зарываясь носом в мягкий меховой ворот, стараясь запомнить этот момент на многие года вперёд и прокручивать в голове, когда будет чувствовать себя одиноко. — А ещё привезу тебе самый уродский сувенир, который только может быть. — Эй! — Уён пихает его локтем под рёбра, шутливо пытаясь выбраться из крепких объятий. — Ну ты и гадина. — Я тоже тебя люблю, — хохочет Сан и отпускает младшего, оборачиваясь на цокот копыт. Сонхва уже приближается к ним с двумя лошадьми, на которых повешены несколько дорожных сумок с провиантом и прочим необходимым. Путь до столицы предстоял неблизкий: несмотря на то, что Королевский тракт является самой протяженной и важной для всех королевств дорогой, она не всегда была безопасной. Сан надеется, что доберутся они без происшествий. — Как вернёшься, расскажи мне обо всем, что ты видел там, — с детским восторгом просит его парень и наконец-то здоровается с рыцарем. В его голове проскакивают несколько вопросов о том, почему же Сонхва так заинтересовался мальчишкой из кузницы, что везёт его с собой через половину земель, но затем он осознаёт, что это, собственно, не его дело. У Сана — возможность показать свой потенциал мастера, развить навык и по возвращению открыть собственное дело, обойдя того пьянчугу, у которого он получил кров. — Обязательно, — он залезает на лошадь, устраивается поудобнее, гладя мягкую гриву, зарываясь в неё пальцами. Дорога предстоит не из лёгких и к тому времени, как они прибудут в Королевскую гавань, наверняка многие вещи изменятся, но сейчас, смотря на своего самого близкого человека, его сердце пропускает несколько ударов от боли. Он так сильно хочет вернуться к Уёну. — Я буду скучать. — Я тоже, — признаётся младший и в последний раз сжимает чужую ладонь в своей. Он смотрит пристально и Сан готов поклясться, что в глазах напротив видит слёзы, что скоро застынут на раскрасневшемся лице. — Нам пора, — прерывает их идиллию Сонхва, выезжая на лошади немного вперед. В лучах рассветного солнца его золотые доспехи сияют и, возможно, Сану теперь не так страшно следовать за ним — ведь даже самую темную ночь когда-то озарит свет. Тревога постепенно покидает его сердце, и он настраивается на то небольшое приключение, что предстоит пройти с южным рыцарем бок о бок. — Прощай, Уён. — До свидания, сир Пак, — машет он ему рукой, а затем в последний раз кидает взгляд на друга. — До встречи, Сан-и. От этих слов внутри парня что-то ломается. Они выезжают из деревянных ворот, направляя лошадей по промерзлой дороге. Изо рта валит пар, пальцы все также мерзнут, и Сан запоминает, какого это, видеть рассвет на Севере, почти в самой крайней точке известного всем мира, будто бы у него больше никогда не будет такой возможности. Оборачиваясь назад, он видит худую невысокую фигуру, которая стоит там до последнего удара копыт по каменной дороге, что сворачивает в сторону. От мысли, что Сана кто-то ждёт, в груди разрастается тепло.

Пусть он ещё не знает, что в следующий раз, когда судьба приведёт его в Винтерфелл, Уёна там уже не будет.

И долгие дни и ночи расспросов скажут ему лишь одно — он стал братом Ночного дозора, так и не дождавшись своего единственного друга с юга.

Сан бросится искать его по всем крепостям, надеясь, что ещё успеет сказать ему, что с ним все хорошо.

Обещание сдержал, но ценой чего?

Но пока ещё он не знает об этом.

И Сан уходит вдаль не знавшим, что такое страх.