alone in winter

Пусть Сан и привык к снегу, на третьи сутки дороги он начинает раздражать. И это — удивительный факт, до которого он бы сам никогда не додумался, не будь обстоятельства такими. Казалось бы, семнадцать лет в Винтерфелле, северной столице, — огромный срок, и привыкнуть к холодам и снежинкам, вырисовывающим свой незамысловатый танец в метели, не составит никакого труда. Но переживать стужу в городе, имея хоть какой-то кров над головой и стабильность в собственных действиях, это одно, а в дороге, когда бедра болят, а ноги затекают от длительной езды, — совсем иное. И не очень приятное, как бы могло показаться на первый взгляд. В принципе, он осознал, что привыкать к чему-то в этом мире — плохой опыт. Слишком явная слабость, что выбивает из колеи привычной жизни при любом изменении. Нормальный сон кажется чем-то отдаленным и смутным, подобным наваждению больного разума, удобная кровать, к сожалению, тоже. Сонхва, конечно, обещал остановиться в гостинице на перекрёстке, что находится в Речных землях, но если говорить честно — Сан понятия не имел, где это. Ясно лишь, что до гостиницы этой ещё доехать нужно, а это уже другое дело. И, казалось бы, не все так плохо, как могло показаться на первый взгляд, но белые длинные дороги и снежинки в глазах и волосах убивают своей пустынностью. Будто все сказки о белых ходоках ожили за раз и сейчас живые мертвецы преследуют их, идут по пятам, ещё мгновение и схватят своими цепками лапами, больше никогда не отпустят. Но самым ужасным становится то, что Сонхва не говорит. Он отвечает на вопросы, иногда задаёт свои, стандартные, но у него будто нет желания общаться. И Сану трудно признать, но он в какой-то степени скучает по прежнему Паку — тому, с кем было интересно говорить, тому, кто заставлял шестерёнки мозга скрипеть и работать с новой силой. За те их мимолетные встречи он сподвиг его к размышлению и переосмыслению некоторых вещей, сам того не подозревая, возможно, даже не специально, расширил юношеский кругозор и привычный взгляд на мир. Сейчас сухие разговоры казались же Сноу адом. «Ни о чём» — именно в такую категорию они могли войти, как и многие другие, что ему довелось услышать на своём недолгом веку. Многие думали, что раз Сан — бастард, то и мозги с грамотой у него на уровне пятилетки: даже не пытались завести разговор, изначально подразумевали, что это обречено на провал. Ведь все бастарды глупые. А Сан, впрочем, считал себя достаточно умным. Хотя, «умный» слишком громкое слово для такого как он. Не образованный в меру жизненных обстоятельств, но достаточно понимающий, без стимула познать новое. Когда стимул был найден, тот внезапно замолчал. Это неимоверно печалило. Было видно, что Сонхва много думал. О чем — понять сложно, но по постоянно тяжелому взгляду и однословным ответом было ясно, что это занимало все его мысли на протяжении дороги. Но делиться ими он не собирался: видимо не сейчас, когда мозговая деятельность и внутренняя дискуссия в своём самом разгаре. Поэтому неторопливо направляясь по Королевскому тракту на своей верной лошади, которую он обозвал Угольком, Сан понимает, что теперь у него есть время поразмыслить о своём. И если бы сейчас рыцарь рядом сказал, что готов о чём-то пообщаться, то он бы выкинул эти мысли прочь из собственной головы, отставил бы на второй план, а может быть и забыл вовсе. Но пока они едут в тишине, прерываемой лишь хрустом снега под копытами, он думает. Возможно, слишком много, но приходит к некоторым интересным и в каких-то моментах даже забавным, почему-то, моментам. Первое, к чему он пришёл за этот срок размышлений: у Сана язык никогда не повернётся назвать себя потомком королевских кровей, Саном Баратеоном. Для начала, звучит глупо и непривычно — а это уже существенный минус, с которым трудно спорить. Но как бы то ни было, он все ещё считал себя Сноу, что, в принципе, являлось сущей правдой. Он родился на Севере вне брака, отца не знал, а матери не стало — фактически, он самый настоящий Сноу из всех возможных. Его забавляло то, что между возможностью стать кем-то большим, нежели обычным сиротой, он выбрал тот путь, кем был изначально. Ни одна капля оленьей крови не перекроет волка внутри, что был взращён жестокими холодами. Второе: а каких кровей считает себя Сонхва? Обычных, самых простых, пусть и со званием «сир» или же иных, близких к королевскому? Он родился в Ланниспорте, пребывает на службе у Ланнистеров, везёт Сана к ней же — нежели в нем львиного больше, чем он сам думает и подозревает? Окружённый золотом доспехов, звоном мечей и шепотом интриг, что крутятся водоворотом в величественных замках, Сонхва наверняка понимает собственную роль в этом огромном мире и то, по каким правилам приходится играть. Младшему спросить хочется, что тот думает о себе, о своих действиях и их последствиях, и велика ли его роль, но не решается — вопрос неподходящий. Издавна кровь приносила лишь одни проблемы. Мы не в силах выбрать, с кем будем иметь столь прочные узы, но сами выбираем, что делать с ними: платить за грехи своих отцов и их отцов или прервать порочный круг вовсе. Возможно, глупо приписывать себе иную кровь — так и гнев богов будет не за горами, — но в каждом есть влияние той капли, что нам не принадлежит. И именно поэтому Сонхва, не имея никакой семейной связи с Ланнистерами, в глазах Сана выглядит самым настоящим львом. В-третьих, Сан осознал, что скучает по Уёну. До смерти не хватает лучшего друга под боком, его заливистого смеха и их разговоров. Непривычно не видеть младшего у кузницы в свой перерыв, как и заканчивать работу, понимая, что его не встретят на улице. Все изменилось за считанные мгновения, стало совсем иным, и даже непонятно, что с этим делать и как мириться. За три дня у него начинают чесаться руки о того, что они ничем не заняты — если раньше кожа постоянно чувствовала холод металла, ладонь обхватывала рукоять молотка и прочих инструментов, а затем пальцы прокладывали путь вдоль острия меча, то сейчас даже поводья не в силах заменить то ощущение. Привычка ли это или Сан правда любит работать? Как из металлического листа и куска кожи, возможно, нескольких камней, материалы превращались в изысканный меч или кинжал, что тут же находил своего хозяина. Это завораживало и пленяло. Будь те слова, что он наплёл Уёну об обучении в Королевской гавани правдой, Сан был бы одним из самых счастливых людей в мире. Учиться у мастеров своего дела, наблюдать за их работой и познавать новые техники всяко лучше, чем получать грубые слова и удары от пьяницы-кузнеца, с которым ему приходилось уживаться последние десять лет. Но это всего лишь прикрытие, не более, и здравый ум велит сразу же отправляться домой, как все необходимое будет сделано, а вопросы улажены. Он не хочет загадывать, что будет потом — бесполезно, ведь все может измениться за считанные мгновения. У каждого действия есть противодействие и последствие, и неизвестно, что выйдет из этого путешествия и как оно обернётся. Поворот не туда, разговор с незнакомцами, пойманный зверёк — все будет иметь влияние, которое им не по силам уравновесить на чаше весов жизни. Именно поэтому Сан все ещё отвергает слово «если». Никогда и ни за что, никаких «если». Слишком опасно искушать судьбу и давать богам повод. Но пока снег все ещё раздражает своей белизной, слепящей глаза, а живот неприятно урчит, Сан допускает вариант, что все происходящее могло быть самой большой ошибкой его жизни. Хотя бы потому что ноги уже затекли, а это — повод. Голод даёт о себе знать вновь: слышится урчание, что в тишине дороги звучит слишком громко и Сан тянется к животу рукой, накрывая тот, будто пытаясь скрыть свою потребность. Всем провиантом занимался Сонхва, так что парень даже не знает, сколько у них еды в запасе и будет ли уместно попросить что-то сейчас. Рыцарь, будто читая его мысли, оборачивается позади себя и кивает головой, направляя лошадь вбок, сходя с основной дороги. Сноу удивлен и следует за ним: стук копыт раздаётся в его голове с двойной силой и осознание собственной усталости приходит слишком поздно. Он тяжело слезает с Уголька и не дожидаясь Сонхва, который стряхивает снег с небольшого места отдыха, падает на жёсткую кору, тут же жалея о своём решении. Голова начинает болеть ещё сильнее, спину тянет, а стопы, кажется, вообще не хотят работать нормально. Парень упирается лбом в колени, скрещивая руки на животе и тихо скулит от такого состояния. Бывало и хуже: состояния ужасного голода, когда за несколько недель перепадали одни крошки, а спал он неспокойно и с постоянной тревогой, перебегая из одного хлева в другой, с осознанием, что если его поймают — будет плохо. Много лет прошло с тех пор и он не в праве жаловаться о происходящем сейчас, но усталость даёт о себе знать. Он слышит копошения со стороны, лязг металла, а затем шаги по хрупкому снегу, которые звучат как гром среди ясного неба. Сонхва наконец-то присаживаемая рядом, поправляя меховой ворот плаща, что неприятно щекочет кожу шеи и несильно пихает младшего в бок.       — Тебе нужно поесть, — Пак протягивает ему что-то и Сан, поворачивая голову, тут же узнает хлеб из пекарни Уёна. Наверняка, его собственной выпечки, потому что за несколько лет парень научился отличать работу друга от любого иного пекаря: Уён всегда делал надрезы по диагонали, в то время как хозяин, по старой привычке, — вертикально. Казалось бы, совсем мелочь, но именно из таких мелочей строилось его знание о мире. Сан сам состоит из мелких деталей, почти крошечных, но каждая эта крупица складывает его сознание в единую картину. Например, этот надрез на хлебе. Или Ланниспорт — неизвестный город на карте, где вырос его спутник. Или же сам Сонхва, что моментами заставляет его сердце сжиматься непозволительно сильно, принося небольшие уколы боли. Именно не этом строится его личность, и Сноу ещё не в силах осознать — хорошо то или плохо. — Спасибо, — он тянется к заветной еде, подобно дикий зверь, которого решили покормить с ладони — миг и его ударят. Но подобного не происходит: мужчина лишь передаёт хлеб в чужую ладонь, уверенно сжимая ту собственными пальцами, чтобы точно уж не упустить. Если бы не постоянный холод, то краснота ушей Сана сейчас бы смотрелась предательски ярко, но к великой радости, этого не было заметно. — Приятного аппетита, — Пак трёт свой порозовевший нос, что все ещё кажется Сану изяществом высшей степени, достоинством благороднейшего из домов, но принадлежит эта красота обычному рыцарю. Несправедливость. Младший лишь мычит в ответ, неразборчиво благодаря, и принимаемся за трапезу: первый кусок — самый большой, и даже несмотря на свою несвежесть, ему это кажется самой вкусной едой на свете, которой достойны лишь одни боги. Он всегда восхищался тому, насколько Уён лёгок в выпечке, ведь ни разу не слышал от него плохого слова о своём ремесле. Видел, как тот парил на кухне, замешивая тонкими руками тесто; видел, как аккуратно разрезал ещё сырую массу и погружал ту в печь; видел, с каким огнём в глазах доставал свежую выпечку, иногда обжигаясь, но никогда не бросая её. Он имеет уважение ко всему, с чем работает, и еда, ради которой в своё время было сделано слишком много за неимением и отсутсвие возможностей, стала одним из столпов их морали и потребностей. Денег меньше, но сытый Сан — самая главная причина, из-за которой можно лишиться нескольких монет в кармане. — До Рва Кейлин ещё несколько часов пути, — констатирует Пак, смотря за тем, как очередной кусок хлеба тщательно пережёвывается молодым ртом. — И? — Останемся там на ночь, если разрешат. — Зачем? — в удивлении Сан вскидывает брови: разве не добраться до столицы как можно быстрее является их основной целью? — Потому что ты буквально валишься с ног от усталости, — он застывает на пару секунд, — ладно, не с ног, а с лошади, но ты меня понял. — Это пустяки, — младший прожигает взглядом собственные колени, не желая смотреть человеку рядом в глаза, будто бы боясь чего-то. — Твоё здоровье — не пустяки. Какой же я рыцарь, если заставлю человека, за чью жизнь в ответе, подвергать себя опасности? — М, — рассеяно мычит он, будто бы не слишком охотно отвечать на столь каверзный вопрос, — самый обычный? Повисает неловкая тишина и только тогда Сан осознаёт, что именно он сказал. И звучало это, на самом деле, отвратительно во всех смыслах. Можно было подумать, что он не уважает рыцарский титул, пусть тот иногда было нелегко заслужить: многие шли на небывалые подвиги или ухищрения, лишь бы услышать заветное «сир» в свою сторону, не говоря о том, что «лорд» стоит даже убийства. С другой стороны, он буквально назвал Сонхва самым обычным. Похожим на других, даже на тех помойных крыс, что грабили и убивали в своё удовольствие, потому что понимали, что сопротивления не будет. Сравнил с теми, кто не принимал отказов и слова «нет», кто делал больно и оставался безнаказанным благодаря своему клинку и покровительству какого-то из благородных домов. Но Сонхва не был обычным рыцарем. Совсем нет. В его поступках скрывалось то благородство, что присуще самим лордам и королям. Его статус не играл роли, пока в нем оставались частички той простой человечности и пусть неполноценной, но все ещё существующей искренности. Рыцари не говорят с бастардами на равных. Рыцари не называют никого умными и сообразительными, не признают, что есть кто-то лучше их. Рыцари не заботятся о своих целях, которых, возможно, придётся убить в будущем. Рыцари не заставляют сердце Сана так сильно трепетать от одного лишь взгляда в свою сторону. — Извини, — прерывает Сноу недолгое молчание, что неприятно оседало в лёгких горечью, не давай вздохнуть полной грудью. У Пака есть полное право накричать на него, нагрубить и уйти, а может быть даже ударить. И он будет прав, отстаивая свои задетые гордость и честь. — Я не то имел в виду… — Ты считаешь всех рыцарей такими? — в глазах Сонхва не читается абсолютно ничего: ни злости, ни явного раздражения от непреднамеренного оскорбления. Будто он привык к такому отношению и это не ново. От этой мысли в груди Сана зарождается неприятное ощущение, сдавливающее рёбра до самого хруста. — Я не встречал никого, кроме тебя. — Тогда почему ты говоришь такие вещи? — он поворачивается, сверля взглядом чужое лицо и если бы он мог убить, то Сан был лежал прямо сейчас на холодной земле. Потому что то, что плещется на глубине чужих карих глаз намного опасней и больней, чем любой клинок и любая пытка. — Почему судишь меня за поступки других? Обида в глазах Сонхва делает больно им двоим. — Я… — он не знает, что может сказать в своё оправдание. Наверное, было глупо говорить такие вещи, ещё совершенно неосознанно и будничным тоном, будто рыцари встречаются на каждом шагу и каждый второй из них, если не первый — безнаказанный преступник. Лучше бы Сонхва действительно оскорбился, накричал и ударил, вёл бы себя так, как все, и Сан бы согласился с тем, что заслужил. Но такая реакция заставляет чувствовать себя только хуже, ведь на все добрые слова и поступки, он ответил так. Глупый, глупый Сан. — Я не знаю, извини.        — В твоей жизни ещё будет много рыцарей, — устало произносит Сонхва, поднимаясь с места, — или нет, я не в праве говорить такие вещи. Но хранят тебя Семеро, чтобы я был худшим из тех, кого ты повстречаешь, Сан.        И это — самая искренняя и одновременно болезненная вещь, что он слышал за свою недолгую жизнь.        Сан давится слезами, стараясь не подавать виду, что у него на душе: больно не от того, что сейчас услышал, а от того, что рыцарь прав. Он не заслужил такого отношения к себе за простую доброту или малую часть, точно не он такого, как Сноу. Когда последний кусок оказывается во рту, ему кажется, что его сейчас стошнит, и не понятно, от себя самого ли или от уже несвежего хлеба.        Все это было ошибкой. Их первая встреча и знакомство, те вопросы в богороще и это путешествие. Сан сам по себе ошибка. И это жестокая правда, от которой не скрыться.        — Нам пора, — Пак направляется в сторону оставленных неподалёку лошадей: его рука тянется к дородной сумке, выуживая что-то из ее глубин. — К вечеру мы должны быть у Рва Кейлин.        Сан следует ему: поднимается с места и вытирает рукавом покрасневшие глаза, стирая накопившуюся влагу в надежде, что это останется незамеченным. На сердце холод, и даже ужасней чем тот, что обжигает пальцы до саднящей красноты. Лишь бы не было слишком заметно, что происходит в его перегруженной мыслями голове.        Сонхва достаёт небольшого размера морковь и тут же протягивает её коню, наблюдая, как тот начинает поглощать протянутую вкусность с тихим чавканьем и хрустом. Пальцами проходится по короткой шерсти, расчёсывает светлую гриву, прикрывая глаза, чтобы дать себе несколько мгновений. Нужно успокоиться. Больно и неприятно. Как всегда. Пора бы уже привыкнуть. Сан успевает встать с насиженного места, оборачиваясь назад, будто бы сейчас из густой чащи выскочит неведомый зверь. Лес шумит, содрогается от сотен и тысяч звуков, сплетающихся в единую мелодию Севера. Парень ловит себя на мысли, что былое ощущение привычности все стремительнее ускользает, проходя как песок сквозь пальцы. Вскоре, он отвыкнет от всего окружающего его в данный момент. Но сейчас, смотря на то, как Сонхва трогается с места, а хруст снега под копытами кажется таким же громким, Сан понимает, что не в силах забыть это все, как бы не старался.        Он и вправду не задумывается над тем, что вскоре больше не вернётся сюда.        Ведь путь его только начинается и он будет слишком далек, чтобы не забыть самое начало.

      

༒༒༒

Добираются Сан с Сонхва и впрямь под самую ночь. Темное небо подобно морской бездне, а тысячи звёзд сравни драгоценным жемчужинам, которые невозможно достать. Они так близко — протяни лишь руку и, кажется, уже можешь схватить, прочувствовать тепло света пальцами, но с каждым мгновением это чувство рассеивается и исчезает, как снежинки на коже.        Сонхва в свете ночных огней уникально красив. Сан замечает это в который раз, наблюдая, как чужие глаза мерцают во всепоглощающей тьме, способные осветить собой весь путь. Его кожа кажется ещё смуглее, но все ещё приятной и тёплой на ощупь, как вязкий сладкий мёд, оставляющей лёгкое послевкусие.        Тишина окутывает их, пока стук копыт рассеивается слабым эхом по единственной тропе в этой местности. Неверный шаг влево или вправо — болотные топи, которым нет конца и края. Приходится ехать позади, чтобы лошади случайно не столкнулись и они оба не оказались на грани жизни и смерти, — на удивление, впервые за все время — так что Сан замечает, что волосы Пака почти сливаются с окружающим мраком.        Если бы не слабые огни из башен крепости неподалёку, он бы решил, что впереди него и вовсе никого нет, но пока сердце непривычно ускоряет свой ход лишь от одного цепкого мимолётного взгляда, Сан готов поклясться, что будет делать все возможное, лишь бы Сонхва смотрел так всегда и видел его во всей своей неидеальной глупости, а на чужом лице играла все та же лёгкая ухмылка.        Все невзгоды этого мира стоят этого, да хранят Сана Семеро и Старые боги.        Они преодолевают то небольшое расстояние, что разделяло их и некогда великий замок, за считанные минуты и Сан задается вопросом, как им не только пройти сквозь крепость, но и заночевать там, если получится. Несмотря на спокойную атмосферу, что должна была поступить первым звоночком тревоги, он надеется, что все обойдётся, но страх изнутри сковывает его сердце и ломает рёбра. Что, если все это напрасно? Если их развернут и отправят в обход, а они потратят долгие недели, когда доберутся до столицы, и не факт, что живыми? Или же град стрел обрушиться на нарушителей границ крепости и никакой доспех или плащ не защитит двух путников?        Сноу не успевает довести мысли до пиковой точки испуга и страха, когда они останавливаются у самых ворот и с невысокой каменной стены слышится грубый голос.        — Кто идёт? — мужчина, явно в возрасте, но все ещё имеющий достаточно сил для охраны старой крепости. Значит, лорд Старк не забыл про это укрепление, что все ещё могло послужить прекрасным стратегическим местом обороны и удержания сил от южных захватчиков.        — Мы обычные путники, — начинает Сонхва, пытаясь разглядеть незнакомый силуэт в темноте, — направляемся в столицу. Хотим пересечь Ров с вашего позволения.        — А что если я скажу «нет»? — хохочет тот, осознав собственную важность: их дорога в буквальном случае зависит от чужого и совершенно незнакомого человека, который может пустить им стрелу в лоб и не поморщиться.        — Вы уверены, что хотите этого? — отвечает вопросом на вопрос Пак, доставая из-за пазухи небольшой, но явно увесистый мешочек: звон монет слышен даже на таком расстоянии, Сан уверен.        На несколько долгих секунд повисает тишина и внутренности парня сжимаются в неприятном волнении, а костяшки пальцев белеют от напряжения, сопровождаемые скрипом кожи поводьев.        — А не мало ли?        «Вот же продажная крыса», — думает про себя Сан, удивляясь столь беспечному поведению стража. Будь они не обычными путешественниками, а умелыми наемниками под прикрытием, то их бы тоже пропустили так легко?        — Сто серебряных оленей сверху, если позволишь нам переночевать в башнях, — Сонхва достаёт мешочек поменьше, но его стоимость наверняка превышает весь достаток охранника за год. — Ну так что?        — Проходите, — машет он рукой и кричит что-то неразборчивое во двор крепости, а затем деревянные ворота начинают медленно отворятся с ужасным скрипом механизмов. Лошади проезжают вперёд и они взъезжают в некогда великий замок.        Сан осматривает высокие каменные стены, которые пережили множество поколений предков и переживут его самого и его детей. Север никогда не преклонит нет перед кем колено, Ров Кейлин — прямое тому доказательство, неоспоримый факт и повод для гордости каждого жителя этих земель. Пусть сейчас двор и вид его не так красив, как в былые времена, он все ещё остаётся незаменимым памятником истории великого королевства.        Раньше, Сан слышал о нем только от местных купцов, которым часто приходилось перевозить через него товары и не понимал, что же Ров из себя представляет. Но в ночи, усеянной холодными звёздами и тёплыми огнями, он не замечает ни одного изъяна в этом месте, будто бы вернулся домой, в привычный Зимний городок.        Но вот он — бастард покойного короля — стоит в некогда неизвестном ему месте, о котором даже мысли не допускал, пока человек, что так быстро успел стать важным, помогает ему слезть с лошади, протягивая свою тёплую сильную руку. Только Сан не принц, и никогда им не будет, а Ров Кейлин — не там, где ему положено быть. Интересно, а такими темпами он увидит Ланниспорт?        Эта мысль вызывает секундную усмешку, что тут же скрывается под грузом навалившихся мыслей и чувств.        Не увидит, потому что там нет ему места. От Севера до Королевской гавани, длинное путешествие по Королевскому тракту с малознакомым рыцарем — это все, что ему прописано судьбой. Ни больше, ни меньше.        — Ну и чего вы хотите? — уже знакомый страж появляется перед ними, как только ноги касаются промерзлой земли. Позади него стоят ещё несколько человек, безмолвно перекидываясь взглядами друг с другом, держа руки на поясе, будто бы готовясь сразу выхватить мечи из ножен.        — Мне кажется я ясно дал понять, — устало тянет Пак. — Нам просто нужно заночевать и по утру мы уедем отсюда.        — У нас тут не проходной двор.        — Тогда удачи вам, а мы пойдём дальше, — Сонхва тянет лошадь за поводья вперёд, говоря Сану жестом следовать за ним. Они проходят всего несколько шагов, как рыцари добавляет: — И сотня серебряников останется с нами.        — Стоять, — один из стражей перехватывает рыцаря за плечо, разворачивая в свою сторону и нечитаемым взглядом осматривает путника, — всего сотня?        — Это больше, чем то, что он получит за весь год тут, — Пак одёргивает чужую руку, но все также остаётся на месте. В его глазах искрится напряжение, которое через несколько мгновений может выйти в свет и затеять нешуточную драку: несмотря на то, что он один, а охранников трое, Сан не уверен, что те выйдут победителями из этой битвы. — Ещё не учитывая мешочек медных.        — Сто пятьдесят, — внезапно говорит тот.        — Что? — в недоумении спрашивает первый мужчина.        — На троих, — добавляет второй.        — Черт, ты спятил?! — повышает страж голос, явно раздосадованный тем, что его лёгкие деньги пропали, так толком и не появившись.        — Седьмое пекло, заткни пасть, Эд, — рычит второй, — или я всажу тебе меч в глотку не раздумывая!        — Но…        — По рукам, — Пак протягивает ладонь, что тут же пожимается с явным энтузиазмом. Мешочек перекочёвывает из одних ладоней в другие, а рыцарь принимается отсчитывать монеты. — Сколько башен ещё в приемлемом состоянии?        — Всего три, — отвечает мужчина, — Пьяная, Детская и Привратная.        — Разница есть?        — Никакой.        — Тогда отведите нас к Привратной и покажите, где Пьяная, — Сонхва кивает Сану и тот тянет лошадь вперёд, равняясь на один уровень с мужчинами. По сравнению с ними он совсем как маленький ребёнок: напуганный и беззащитный, с надеждой в глазах, что благородный рыцарь защитит его от всех невзгод. Глупость. — Но для начала нам нужно привязать лошадей.        Они направляются к стойлам и напоследок Сан гладит Уголька по его тёмной гриве, на что лошадь лишь ластится ближе к ладони: даже животным нужна передышка, учитывая постоянные холода и бесконечную поездку, которой, казалось бы, не несколько дней, а уже недель. Пак лишь хмыкает, ничего не говоря на действия младшего, смеряет того нечитаемым взглядом, и даже если бы он был открытой книгой, Сан все равно бы не смог понять ни слова.        Сонхва одновременно слишком много и слишком мало. Это удручает и превозносит легким чувством в груди, когда он начинает открываться и говорить-говорить-говорить. Но ничего дельного о себе.        Их ведут по тёмным коридорам, освещенным уже почти угасшими факелами и тени, отбрасываемыми тремя телами, создают причудливые расплывчатые силуэты. Пугает до чертиков, до жутких образов из старых легенд, что бабушки рассказывают неугодным внукам: о белых ходоках и вихтах, о грамкинах и снарках, о гоблинах и вампирах. Но реальный мир оказался намного страшней, чем любое из вышеперечисленных.        Они нереальны, в то время как тяжелый меч в рыцарских ножнах — да.        Мужчина останавливается и Сан, затерявшийся в собственных мыслях, почти врезается в чужую спину, но вовремя отступает назад. На глаза бросается винтовая лестница сбоку, уходящая, кажется, в сами небеса. В воздухе летает пыль, смешиваемая с неприятным запахом многолетней сырости и влажности. Было бы неудивительно увидеть на стенах помимо глубоких трещин одни из зимних растений, проросших в скудной, но теплоте.        — Привратная башня по этой лестнице. Не гостиница на Перекрёстке, конечно, но что имеем.        — Хорошо, — кивает в ответ Пак и выжидающе смотрит на Сана. Тот, в свою очередь, не понимает, чего от него требуют, и стоит, подобно каменной скульптуре из крипты Винтерфелла, что никогда не будет в силах сдвинуться с места. — Иди.        Парень отмирает, наконец-то осознавая, что он пришёл в свои покои на ближайшую ночь. Наконец-то появилась возможность отдохнуть по-человечески и расслабиться, как это только возможно в данных условиях, но неприятное ощущение, сравнимое со страхом, заставляет горло сохнуть и пальцы трястись в своём непонятном ритме. Сонхва просто так оставит его? Развернётся и уйдёт до самого утра, чтобы потом продолжить их вынужденную поездку, оставив Сана одного, наедине со всеми теми пагубными мыслями, что он держит взаперти? Ведь все бросают.        Отец, мать, а теперь и Сонхва. Все рано или поздно уходят: надолго или нет, но все оставляют его в самый неподходящий момент.        Он лишь мычит что-то невнятное и направляется к лестнице, даже боится прикасаться пальцами к холодным стенам ради минимальной опоры. Ступеней будто бы сотни тысяч и они уводят в самую высь, ведут к тем самым звёздам, что обжигают своим жаром холодное сердце. Когда нога ступает на первый выступ, он чувствует хватку на своей руке и оборачивается, чтобы столкнуться с двумя тёмными омутами напротив, что пронзительностью смотрят в самую душу.        — Три и два стука, — шепот обжигает чужое лицо напротив, заставляя мурашки бежать по спине, — ни больше, ни меньше. Иначе не открывай.        Сан непонимающе хлопает глазами, но когда хватка на его запястье ослабевает, а затем и вовсе пропадает, приходит в себя и спешно удаляется, оставляя после себя лишь эхо торопливых шагов. Дверь захлопывается слишком громко для столь тихого места, но его это не волнует — закрывается на железный, скрипящий из-за старости механизма замок и вглядывается в липкую полутьму, окутавшую каждый уголок небольшой комнаты. Ветер завывает и стучится в небольшое окно, прося пустить его внутрь, и Сноу ёжится от неприятного звука и небольшого дуновения, что проходит даже через деревянные рамы. Взгляд его падает на слишком широкую для одного человека кровать, которой он никогда в жизни бы не посмел касаться, да и возможности не предоставлялось.        Он небрежно стаскивает с худых пальцев потрёпанные перчатки и аккуратно, будто бы боясь разрушить некую хрупкую конструкцию, проводит ладонью по жестковатому, но от этого не менее тёплому одеялу, ощущая под кожей непривычную мягкость. Роскошь ему несвойственна, так что новые ощущения вызывают незаменимый восторг, почти детский визг, который он душит в горле. Так глупо — радоваться чему-то обычному, тому, что многие вокруг имеют в привычном обиходе и что они не ценят. Кто-то борется и убивает за власть, за престол, на котором будет восседать он и его потомки, за сокровища и за желанных людей, а кто-то готов жизнь положить на то, чтобы однажды проснуться под шерстяным пледом на удобной постели, а не в стоге сена или на холодном деревянном полу, когда единственное желание — быть утром живым.        Он садится, все ещё сжимая и разжимая одеяло пальцами, будто бы не может проверить в происходящее. Все это — нереально, похоже на плод больного воображения, на миражи горячки или что-то подобное, но уж точно не на реальность. В голове не укладывается противоречивость момента и его самого, как личности человека, коим он является или пытается быть. Ведь его страх обоснован, а тянущее чувство в груди, которое держит сердце в железных тисках, даёт понять, что это «слишком» и подобного никогда и ни за что повторять нельзя, пусть даже возможности больше не будет.        Навязчивые мысли покидает его разум, как только он обращает внимание на еле пылающий факел на стене. Интересно, даже такой маленький огонь может обжечь так сильно?        В камин летят поленья и Сан надеется, что они ещё не успели слишком отсыреть, когда пытается поджечь дерево. Получается, но не с первого раза - мучительные десять минут проходят в попытке развести костёр, при этом не потушив ещё живой факел. Когда это наконец-то удаётся, он облегченно вздыхает, и садится обратно, не отрывая глаз от пляшущих свой неизвестный никому более танец языком пламени.        Он часто видел такой в Винтерфелле, но никогда ранее огонь не был таким чарующим. Всегда пустой и привычный, сейчас, в небольшой башне, окутанной ночным мраком, что усеян тысячами звёзд, Сан чувствует то, что никогда не было ему знакомым. Домашний уют и небольшую толику тепла, которую невозможно было урвать где-то ещё. Впервые его сердце начинает оттаивать: медленно и понемногу, но холодные капли скатываются вниз и оседают в его уставших глазах, что теперь блестят в одновременно никогда не виданном, но знакомом свете.        Сан плакал лишь единожды: громко и долго, до надрывных хрипов вместо голоса, которые драли глотку, до кашля, после которого болели лёгкие, до грязи под ногтями, не покинувшей его даже спустя несколько недель. Иногда ему кажется что сам он напрочь состоит из грязи — глупый ребёнок без амбиций, по которому прошлось слишком много чужих ботинок.        Но тот плач он запомнит на всю жизнь, пусть и краски тех эмоций выцвели до побеления, не оставив после себя ничего, кроме боли. Уже не сможет воспроизвести в голове, насколько тянуло сердце и как было плохо, поэтому все потерянные чувства хранит под единственной фразой «больно».        Именно так было, когда Сан смотрел на свежую безымянную могилу, в которой лежал его самый дорогой человек. Больно.        Он бы предпочёл никогда такого больше не ощущать, но миру все равно — окунает его лицом в грязь, бьет каблуками кожаных сапог и замахивается камнем, не боясь опустить его на чужую голову со всей силы. Эта боль делает его живее, пусть и не так, как хотелось.        Так вышло — он ещё живой. Или живой уже не он? Осталось ли хоть что-то от того маленького мальчика, который с озорным блеском в глазах смотрел на окружающие его красоты, мечтая о местах, где заканчиваются все карты? Остался ли тот, кто хотел увидеть, как небо сличается с землей в единое целое, как край света ломает все привычное восприятие, существовавшее ранее, или как за последними известными координатами оказывается бесконечная бездна, из которой уже не выбраться?        Он сам не знает.        И именно поэтому позволяет себе заплакать.        Ничего Сан не знает и никогда не знал.        Тело непроизвольно заваливается назад, соприкасаясь с мягкостью одеяла, и парень всхлипывает громче, зажимая ладонью рот. Глаза щиплет от давно забытых ощущений, так и не успевших стать привычными, дышать становиться трудно и он лишь жалобно скулит, смотря на каменный потолок с играющими на нем бликами. Грудь содрогается от рыданий и конечности леденеют, пусть щеки горят от нахлынувших чувств. Все такие же холодные пальцы. Никогда не изменится.        Пусть он и находится за много километров от места, которое трудно назвать домом, в по-своему уютной башне, за которой начинаются другие, никогда ранее не виданные земли, Сан все ещё чувствует себя, как в Винтерфелле. Он все ещё в той холодной столице Севера, где не ищут хорошей жизни или услад и радостей сегодняшнего дня. Избавиться от этого чувства уже не кажется возможным.        Хватается за плащ, сжимает в районе сердца, что так сильно болит, надеется вырвать напрочь, чтобы не чувствовать ничего. Слёзы текут по щекам, обжигают своим холодом и Сан чувствует неприятный соленый привкус на губах, от которого становиться горестно на душе. Жалкий. Возможно, он заслужил все, что происходит и будет происходить. Завтрашний день полностью зависит от него.        На самом деле, Сан не хочет, чтобы он начинался. Потому завтра все будет по-новому и по-старому вновь: те же люди и та же цель, но уже новая дорога и новая пища для размышлений. Грядущий день несёт за собой только неизвестность и фантомную боль того, что может произойти.        Думать об этом — страшно.        Жить на свете, где нет ничего хорошего для такого, как Сан — тоже страшно.        Будто его не должно было быть вовсе, ведь он — ошибка. Будто две фамилии, ни одна из которых по-настоящему его — самое большое издевательство, похлеще дворовых мальчишек, избивавших его в юности. Будто он хоть чего-то достоин, кроме как быть похороненным в безымённой могиле, к которой никто кроме Уёна не будет приходить, потому что он у себя один и всем все равно.        И даже сейчас он думает, как несправедлив он в своём отношении к единственному другу, которому солгал.        У Сана на руке много шрамов: несмотря на молодость, кожа шершавая от северных ветров и жесткая из-за работы в кузнице, где иногда приходилось хвататься за не до конца остывший металл. Но ничто это не сравниться с той тонкой полоской, самой бледной на фоне такой грубости — ведь у Уёна есть похожая.        И пусть они были глупыми детьми, которые в свою первую встречу на улице чуть не подрались из-за мелочи, пусть ссорились и показывали друг другу языки, но Уён оказался рядом, когда вокруг не было никого — ни у Сана, ни у него самого.        Они лишились родителей почти одновременно, с разницей в несколько дней. Болезнь пришла в Зимний городок и скосила его меньше чем за несколько недель, не оставив после себя ничего, кроме боли, безлюдных улиц и пустоты в груди, где должно быть сердце. Сан все ещё помнит сотни бездыханных тел, скинутых в, казалось бы, бездонную промерзшую яму. В его сознании клеймом выжжены холодные пустые глаза, смотревшие в серое небо, и весь тот день казался настолько реальным и запомнился в мельчайших подробностях, что каждый раз закрывая глаза, он все ещё видит лицо своё матери, усыпанное землей.        У Сана больше никого не осталось.        Ему было восемь, но судьба уже успела поиздеваться над ним и, видимо, только начинала.        Тогда пришёл Уён. Друг, которого он не ожидал, которого не был достоин. Брат не по крови, который кормил его краденным хлебом, хотя сам был худее и меньше.        Уён всегда защищал его: от хулиганов, нападавших на мальчика, не умеющего дать отпор, от старших, решивших, что им все позволено.        И когда дворовые мальчишки решили, что Сан — лёгкая жертва, и в холодный сезон ему не нужны будут ни перчатки, ни ботинки, Уён вновь был тут. Он отбивался, пусть и был младше, бил кулаками и кидался камнями, прогоняя обидчиков прочь от своего друга.        Сану порезали руку — прошлись осколком битого стекла, окрасившим белую пелену снега в алый, и он никогда в жизни так сильно не переживал, как тогда. Зараза может скосить его также быстро, как это было с мамой — через неделю его может не стать. Но вместо этого Уён успокаивал его, держа чужое худое лицо в своих ладошках, и говорил, что все будет хорошо и не стоит плакать. А потом взял тот выброшенный осколок и порезал себя в том же месте, что и Сан, чтобы доказать, что все будет хорошо и ничего плохого не случится.        — Мы слишком малы, чтобы умирать. Проживем долгую жизнь, ещё увидишь.        Сан верил в это, потому что Уён был единственным, в чьих словах не нужно было сомневаться.        Интересно, как скоро вторым таким человеком будет Сонхва? И станет ли?        Три стука в дверь раздаются в тишине комнаты чрезмерно громко. Пауза. Еще два.        Он быстро вскакивает с кровати, дыхание перехватывает и в глазах темнеет от резких движений. Оперевшись на стену, пытается отдышаться и вытирает застывшие на глазах слёзы, стараясь привести себя в нормальный вид. Неспешно доходит до двери и в последний раз вздохнув, щёлкает затвором.        Сонхва все так же красив в полумраке башни и Сан пропускает его внутрь, задерживая взгляд на огненных бликах в темных прядях, что теперь горят пожаром. Застыв у порога, парень наблюдает, как рыцарь садится на постель, протягивая замёрзшие пальцы к камину, желая получить хоть небольшую часть утерянного тепла. Искры переливаются в его темных глазах, не выражающих, кажется ничего.        Он наконец-то позволяет вздохнуть себе полной грудью и отпустить все переживания, накопившиеся внутри, и Сан впервые видит Сонхва таким расслабленным и умиротворенным, избавившимся от груза ответственности, который висит на нём ежедневно. Теперь перед Сноу совсем не рыцарь дома Ланнистеров с одной конкретной миссией, на исполнение которой он голову готов положить, — обычный человек, уставший от постоянного давления своей совести и чести, которому хочется скинуть маску, не больше.        Как много у него масок? А у самого Сана?        Сколько из них — фальшь, а какая — настоящая?        Играет ли Сонхва по правилам мира власти и королевских интриг, переплетенных между собой как нити паутины, в ожидании своей жертвы?        Вдруг он сам — паук?        — Долго ещё стоять будешь? — спрашивает старший, даже не переводя взгляда на парня у двери. Звучит беззлобно, больше устало и Сан наконец-то отмирает, закрывая за собой дверь. Он проходит вглубь комнаты и на несколько мгновений теряется: сесть рядом с Сонхва кажется заманчивой перспективой, но младший не уверен, не переступит ли границы чужого пространства. Поэтому он делает несколько шагов вперёд, опускаясь на ковёр у камина. — Почему ты сел туда?        — Тут теплее, — врет Сан без единой запинки и в доказательство тянется к необузданному пламени, которое удерживают лишь мнимые границы. Он отворачивается от чужого лица и всматривается в трескающиеся брёвна, все ещё желая, чтобы сегодня не кончалось никогда.        Пусть все попытки останутся для завтрашнего дня, который рано или поздно наступит. Но хочется сохранить этот момент надолго, насколько только возможно: запечатлеть на полотне в самых ярких цветах и образах, потому что так, как в Привратной башне, не будет больше никогда и нигде.        Каждый момент нежданного приключения, которого не должно было существовать, стоит всех невзгод, что выпали на судьбу Сана.        Потому что такого Сонхва — уставший, открытый и загадочный в своей простоте — он больше не увидит после расставания, с каждым мгновением приближающегося все ближе. — Не можешь согреться? — удивлённо спрашивает Пак.        — Ага, — Сан подносит пальцы ещё ближе к огню, лишь тогда начиная ощущать тепло, — наверное северные холода текут в крови, раз мне холодно. — Или просто Винтерфлелл всегда с тобой, — усмехается тот.        — И как бы далеко я от него не был, я все ещё северный мальчишка, — он подносит руки ко рту, обдавая жаром дыхания кожу. — Наверное, я никогда не смогу почувствовать тепло.        — Звучит слишком… отчаянно, не думаешь?        — Может быть. Но разве не вся наша жизнь — сплошное отчаяние? — Сан не понимает, откуда в его голове такие пессимистичные мысли, растущие с каждой секундой все больше, но с Сонхва хочется говорить и много, особенно после их небольшого «перерыва» в общении.        — Почему ты ведёшь себя так, будто старший тут ты? — с беззлобной улыбкой спрашивает Пак, разминая суставы пальцев. — Я чувствую себя глупым, когда ты говоришь такие вещи.        — Почему? — в недоумении Сноу поворачивается лицом к спутнику. Он рад отсутствующему в воздухе напряжению, хотя не понимает, куда оно делось так быстро.        — Иногда мне кажется что мой разум не может в полной мере осмыслить о чем идёт речь. Такие мысли слишком тяжёлые, чтобы держать их в голове постоянно. Наверняка, трудно жить под грузом, который давит на тебя каждую секунду существования.        — Ну, я не жалуюсь, — немного едко отвечает Сан, ухмыляясь.        — Всем бы твой склад ума, гляди, и войн бы в мире не было.        — М? — он меняет положение, садясь спиной к огню и теперь его образ, представшие перед рыцарем, кажется тому ещё темнее и нереальнее, лишь блеск юных глаз выдаёт что-то живое. — Считаешь меня умным?        — Рассудительным не по годам, говорил же, — Пак проводит рукой по волосам, создавая беспорядок темных прядей. — Очень многим людям не хватает умения думать холодной головой, а не эмоциями. И не все умеют признавать собственные ошибки. А у тебя это есть.        — Мне кажется это не то, что требуется сироте-бастарду с Севера.        — Хватит говорить так, будто это — что-то плохое, — раздражение слышится в чужом голосе и брови Сана удивлённо ползут вверх, будто бы он услышал самую настоящую глупость.        — Но так и есть?        — От того, что король не смог удержать член в штанах, а твоей матери не стало, ты не стал плохим человеком. Не будь так категоричен к себе, когда дело касается того, чего ты не можешь исправить.        — И что ты предлагаешь? — в крови разгорается неизвестный азарт: узнать чужой ответ на столь сложный вопрос. Сан гадает, какой же будет чужая реакция. Накричит? Разозлится? Или вовсе переведёт тему?        — Развивай то, что дано тебе природой и то, чего ты достиг сам.        — В смысле?        — Останься в Королевской Гавани учиться ремеслу, как ты и сказал Уёну. Вернёшься, когда будешь готов.        На мгновение в воздухе повисает тяжёлое молчание и Сан совершенно не знает, что ответить на неожиданное предложение. Оно, с одной стороны, логичное и имеет место быть, но чем больше он размышляет над ним, тем глупее и сложнее оно кажется.        О столице мечтают многие, но не всем удаётся до неё добраться: некоторых устраивает жизнь в маленьких поселениях или иных крупных городах Семи королевств, а кто-то рвётся туда, где ему не будет места. Сана ничего не держит на Севере: ни семьи, ни дома, лишь Уён и могила матери, к которой он часто приходит. И, казалось бы, уехать в Королевскую Гавань — не так плохо, как может быть, и большой шанс реализовать собственный потенциал, но его сердце все ещё держит в руках худой мальчишка из Винтерфелла, который ждёт его возвращения каждый день. И это — причина, по которой он не может остаться, пусть еще не достигнув конечной цели.        — Это глупо, — бормочет он, уткнувшись любом в колени, — мне нет там места.        — Твоё место там, где ты сам решишь.        — А где твоё место? — парирует чужую фразу Сан, сам стараясь избегать ответа.        — Разве оно у меня есть? — с усмешкой бормочет Пак.        — Боги, ты говоришь, что не любишь сложные вещи, но при этом так грузишь меня, — Сноу хнычет, пытается прийти в себя. — Не щадишь ни разу.        — Тебе тяжело от моих мыслей?        — Лишь когда они такие… грустные.        — Мы живем в грустном мире, привыкай.        — И вот, опять! — восклицает Сан и позволяет себе улыбнуться от такой поначалу сложной, но уже непринужденной беседы. — Ты так и не ответил на мой вопрос.        — Где может быть место рыцаря?        — Тебе ответить честно или соврать? — Сонхва поднимается с места, хватая несносного мальчишку за порозовевшее ухо и получает на это еле слышимый визг. — Пусти-пусти! Рыцарь лишь цокает и закатывает глаза, разжимая пальцы и заваливаясь назад на прежнее место.        — Я должен быть под боком у Королевы, раз того требует мой долг службы.        — Но чего хочешь ты?        Сонхва переводит изучающий взгляд на собеседника, пытается узнать что-то новое, понять те неизведанные тайны, которые скрываются в этом юном парне, и каждый раз удивляется все больше. Разве так возможно?        У Сонхва никогда не спрашивали, чего он хочет на самом деле. Всегда были «должен», «обязан» и «надо», совершенно без иных вариантов. Служба — вынужденная мера, потому что так «надо». Эта поездка — долг, который он «должен» выполнить. Сан — цель, которую он «обязан» доставить. И никто никогда не задавался вопросом, о чем он думает на самом деле и чего желает его душа, разум и сердце. Может быть, совершенно иного, а может им и это привычно.        Ответа на этот вопрос у него нет.        — Быть честным рыцарем, — сухо отвечает Сонхва, — возможно, однажды стать лордом и осесть в своём замке. А до тех пор я буду служить.        — Лорд Пак, — Сан хмыкает, уставившись в потолок, — звучит…        — Ужасно, я знаю, — усмехается рыцарь.        Сан хохочет, прикрывая рот ладонью, но прелестные ямочки не остаются незамеченными зорким взглядом и старший подхватывает чужой смех. Сан невероятный. Жаль, что все происходит именно так.        — Это конечно не лорд Старк или лорд Баратеон, но все равно неплохо, — продолжает тему младший.        — Ой, помолчи, — небрежно машет рукой Сонхва и трёт усталые глаза ладонями. — Ты сам почти что лорд.        — Не-а, — тут же тон Сана сменяется на более грустный и обреченный, но тот давит улыбку, пытается сделать вид, что все хорошо и эта тема не поселилась в его голове на прошедшие несколько дней, — я обычный мальчик-сирота, который оказался бастардом. Я не принадлежу ни северным лордам, ни королевским кровям.        — Без фамилии было бы легче.        — Она помогает мне помнить, кто я есть на самом деле, — изрекает он, все ещё изучая взглядом тёмный потолок. — Я не волк, но и не олень. Моя фамилия Сноу и это значит лишь то, что я родился на Севере без отца. Это все, что мне нужно знать. Остальное не имеет значения.        — Имеет, и слишком много.        — Не для меня. Когда все это закончится, я вернусь в Винтерфелл. А ты останешься в столице.        Сан не замечает нотки грусти, промелькнувшей на лице Сонхва, не замечает его печального взгляда темных глаз и сжатых в кулаки рук. Раз он решил, то так тому и быть, и ничего его решения не изменит. Вскоре они расстанутся и никогда больше не увидят друг друга, станут незнакомцами, которые знают слишком много друг о друге, разбредутся по двум сторонам света без возможности встретиться вновь. Их дороги больше никогда не переплетутся между собой, а Королевский тракт останется не более, чем воспоминанием, как и эта звёздная ночь в древней башне.        Сонхва не отвечает ничего, смотря как полена искрят в старом камине, сгорают с каждой секундой, и ему кажется, что уже скоро он сам превратиться в такую горсть пепла. Это неизбежно — рано или поздно, но произойдёт. Суровый мир слишком часто наталкивает его на подобные мысли.        — Стражник сказал, что в Речных землях орудует шайка бандитов, — нарушает повисшую тишину Пак, — нападают на путников. Призвал быть осторожными по пути.        Сан не издаёт ни звука, ни на лице его читается удивление: пусть он и слышал о бандах, терроризирующих некоторые местности, ни разу они не касались его самого. Кроме баек, о которых рассказывали приезжие путешественники, он ничего не знал и всегда считал, что такие разбойники — часть старых легенд, уже изживших свой век.        — И что мы будем делать?        — Постараемся быстро проехать тракт, а там и до гостиницы на Перекрёстке недалеко, — спокойно говорит рыцарь, — надеюсь, что не наткнёмся на этих уродов.        — А много таких… уродов на дороге? — внезапно спрашивает Сноу, желая узнать что-то о новой возможной опасности.        — Иногда попадаются. Бывают устоявшиеся банды, как Братство без знамён например. Постоянно пытаются помешать.        — Почему?        — Они выступают против дома Ланнистер, особенно когда королева стала регентом.        Сонхва умалчивает причины, которые могут показаться не привыкшему к миру политических интриг Сану слишком дикими: не может сказать, что Братство взбунтовалось после слухов, что короля отравила собственная жена, желая контролировать власть через своего несовершеннолетнего сына. Вокруг властвующих семей всегда было много лжи, которая иногда даже оказывалась правдой, но следовало молчать, если хочешь остаться в живых. И пусть Льва не должно волновать мнение овец, за свою продолжительную службу Сонхва понял одно — в столице только дай повод и уже можешь попрощаться с жизнью.        — Глупо, — тут же добавляет Пак, старясь отвести сложившиеся в голове Сана сомнения прочь, — на то нет веских причин.        — А что насчёт других банд?        — Дезертиры. Из Братства, армии, церкви или даже Дозора. Они самые опасные, потому что неуправляемые.       — Наверняка стоит помолиться, чтобы мы с ними не столкнулись, да? — стараясь улучшить сложившуюся ситуацию, спрашивает Сан.        — Неужели ты настолько верующий? — ухмыляется Сонхва, подхватывая чужое настроение.        — По мне видно? — ухмыляется Сноу саркастично.        — Очень, — улыбка Пака в ответ, кажется, способна осветить собой, подобно камину или звёздам за окном, всю комнату и даже холодное сердце в груди, которое никогда не испытывало столь нежных чувств лишь от одного незначительного жеста, тает.        — И все-таки, надеюсь, что мы не наткнёмся на них.        — Я тоже, — немного понуро отвечает Сонхва. Скоро все это закончится. Дорога Королевского тракта, начавшаяся лишь недавно, стремительно близится к своему концу. Те противоречивые чувства, которые возникают в груди, давят на рёбра и южанин совсем не знает, как реагировать на бушующий внутри ураган. Но он не знает, что у Сана творится такое же, как щемит сердце от одной улыбки и дрожат руки из-за мысли, что им придётся расстаться.        Сан не признаёт своей только начинающей формироваться привязанности, отгоняет такие вещи прочь, а Сонхва понимает, что держаться за этого мальчишку — опасно и невозможно. Ему будет больно. Им обоим.        — Выдвигаемся на рассвете, — говорит спустя какое-то время Пак, наконец поразмыслив о предстоящем дне, — может быть проскочим незамеченными. Я постучусь утром, разбужу.        — Хорошо, буду ждать.        «Буду ждать» — фраза с привкусом мёда на языке, тягучего и сладкого. Так говорят солдатам, ушедшим в армию, так говорят любимым по окончании встречи, так говорят на смертном одре в надежде, что Боги будут милостивы и сведут их вместе в лучшем месте.        «Буду ждать» — не то, что Сан должен произносить для Сонхва, чужого, но с каждой секундой становившегося все более родным рыцаря. Он не принцесса в беде, а Сонхва, пусть и рыцарь на белом коне, но не тот, который ему нужен — если нужен.        Они не в сказке, где все кончается хорошо. Они в мире бандитов, сирот и интриганов, где фраза «буду ждать» — непозволительная роскошь и обещание об вечной привязанности, которую ни один из них не осилит.        В их ожидании не может быть продолжительного счастья и самой лучшей концовки. Да и достойны ли они её в принципе?        — На том и сойдёмся, — Пак поднимается с места и делает несколько шагов вперёд к камину, протягивая руки к полыхающему пламени. Тепло и уютно. Наверное, именно так ощущаются кожей чужие веснушки на шее и ямочки в уголках губ.        Сан, холодный Сан из Винтерфелла, понемногу оттаивает и становится тёплым мальчиком, которым не надышишься и с каждой секундой в воздухе его становится все больше, но недостаточно, чтобы полностью раствориться.        — Мне пора, — Сонхва тянет ладонь к чужой голове и взлохмачивает волосы, зарываясь в темные пряди и проходясь согревшимися пальцами по коже головы, ощущая мурашки. Сан, как будто ожидая удара, в начале зажмуривается, но потом напряжение спадает с его уставших плечей и он позволяет себе расслабиться, вдыхая запах древесины и металла. Он чувствует себя комфортно, и ко всему его спокойствию, он все боится, что никогда не сможет ощутить такого снова. Что такие чувства, распаляющие внутри давно угасшее пламя, может подарить ему только Сонхва и больше никто другой.        А когда он покинет его, то зима наконец-то придёт и огонь не зажжется никогда.        — Извини, если утомил тебя, — Пак говорит, почти шепчет, не желая прерывать повисшее в воздухе спокойствие и умиротворение.        — Ничего, меня утомила лишь дорога, — в такой же манере отвечает Сан, — ну и твоё молчание немного.        — Мне нужно было подумать о некоторых вещах.        — И как?        — Понял, что это подождёт, — не отрываясь от поглаживания улыбается южанин, — у меня есть дела поважнее.        — Какие? — прикрывая глаза от удовольствия, спрашивает Сан.        — Ты, — спокойно отвечает Сонхва и в последний раз щекочет чужую макушку, чтобы отойти и словить на себе расфокусированый и полный непонимания взгляд. — Не буду тебя больше грузить. Спокойной ночи, Сан-а.        И лишь когда рыцарь направляется к двери, Сан ощущает, как болит его сердце, с каждым шагом пуская трещину по толстому покрытию льда вокруг него. Он хочет сорваться с места, схватить за руку и умолять не уходить, не оставлять его одного: он придумает сотни и тысяч тем для разговора, только бы Пак остался немного подольше, чтобы они говорили всю ночь и к рассвету знали все, что скрывается под маской первого впечатления, которую нужно как можно скорее разбить.        Но вместо этого он отвечает «спокойной ночи, Сонхва» и смотрит, как за чужой спиной захлопывается дверь. Первая крупная трещина отламывает кусок льда с его сердца, который падает на самую глубину создания, разбиваясь на тысячу крупиц. Он уже скучает. Заперев все замки, парень падает на кровать и смотрит в потолок пустыми глазами: то, с чего он начинал добрые полчаса назад. Кажется, все осталось прежним. Только этой ночью, засыпая со слезами на глазах, Сан мечтает о чужой руке, сжимающей его, и о тёплых объятиях, в которых наконец-то можно согреться.