Крылатым можно быть и в темноте

— Ты слишком осторожен. Говорит Слепой, не осуждая, не удивляясь, констатируя факт. Македонский испуганно замирает, мыльный, стоящий на коленях. Чувствует, как намокает свитер и — давно уже — холод мокрых штанин, прилипающих второй кожей. Не чувствует только отяжелевших под тяжестью воды крыльев, но ему и не нужно. Научил себя абстрагироваться, не касаясь и не расправляя их. Пытается добиться отмирания, но они — такая же часть его, как осторожность и кофейный — с кровью и лимонами — запах. Слепой знает, он слизывает эту смесь запахов с верхней губы, кривясь от горького вкуса мыльной пены. — Прости. Шепчет в ответ Македонский, и его руки подрагивают, когда он всё также осторожно массирует голову Слепого, заживляя большинство корост и прочих болячек. Слепой молчит, позволяя похоже-непохожим прикосновениям скользить по коже. Где-то за шумом воды и тихим дыханием беснуется стая, изнемогая в ожидании, но Слепому всё равно. За него на волнение слишком громко реагирует Сфинкс, тоже сгорающий от нетерпения, сдерживающий его. — Оставь. Слышит Македонский, убирает руки, тут же хватаясь за щетку и мыло. Эмоции заглатывают его огромной пастью, путают, утаскивая в темноту, из самого сердца которой раздаются переборы гитарных струн. Приглушенные, но до онемения чёткие, как сердечный ритм в висках, и Македонский ищет защиты. Слепому не нужно видеть, чтобы знать. Не нужно прислушиваться к звукам и запахам. Он наклоняет голову, позволяя тонким, не похожим, рукам Македонского касаться кожи.