Герои и Злодеи

      Грегор потерял сознание не сразу.       Он сел на землю, желая быть как можно дальше от демонических чудовищ, сцепившихся друг в друга, как держаться или смертельные враги, или любовники. Он ещё слышал, как хрустит лёд, и кто-то протяжно стонет, но занимали его только собственные раны. Кругом было много мёртвой органики, из которой Грегор попробовал извлечь силы для исцеления. Скелетированная рука по-прежнему светилась магией, он прижал её к боку, сосредотачивая все мысли на том, чтобы срослись пропоротые органы и мышцы. Крови он потерял очень много, голова кружилась. Грегор боролся со сном, но в конце концов сон одолел его. А лёд раскалывался со звоном.       Потом этот звон превратился в журчание многих ручьёв, и запахло весной.

***

      Грегор очнулся в просторной светлой комнате, и его настигло чувство дежавю. Он уже просыпался в ней однажды. Гостевая спальня в доме Рэнделла. Грегор сел на край кровати, застеленной хрустящим свежим бельём, и сидел так некоторое время, положив руку на живот. За окном шумно резвились воробьи, и пятна солнца покачивались на полу светлого дерева.       Раны больше не было, на бледной коже остался только почти не читаемый рубец. Теперь графский особняк был полностью достроен и обставлен, но был так же безлюден, каким Грегор его запомнил. Он прошёл гулкими прохладными коридорами, залитыми светом, спустился на первый этаж в холл и осмотрелся. Какие-то звуки доносились из оранжереи. Там все фрамуги и двери были настежь распахнуты. Тёплый ветер проникал внутрь и нёс из сада мелкие лепестки вишен. Под апельсиновыми деревьями за стеклянным столиком сидела Розалинда.       На ней был небрежно запахнутый фланелевый халат. На столике — накрыт обильный завтрак. Перед Розалиндой стояла тарелка с целой башней панкейков, облитых мёдом и сливочным маслом. Розалинда, иногда лёгким жестом отбрасывая прядь волос со лба, ела, и запивала панкейки кофе. Увидев Грегора она, продолжая жевать, замахал ему рукой, маня к столу.       Грегор сел и налил себе кофе. Он задумался. События пронеслись в памяти, как обрывки ночных кошмаров. Вдруг он внутренне похолодел.       — Что случилось с Иденом?       — Он жив, — сказала Розалинда. С появлением собеседника она, надо сказать, и не подумала отложить нож и вилку. — Острая льдина вошла ему точно в левый глаз и вышла из виска. С такой тяжёлой раной он не смог больше находиться вне родного мира. Он ушёл домой.       Больше она ничего не стала говорить, спокойно занимаясь едой. Непосредственность, характерная для существ магической природы осталась при ней, а, может быть, между ними просто легло взаимное понимание бессмысленности каких-либо слов. Однако Грегор понял, глядя на неё, что теперь она… обычная. Это понимание даже заставило его удивлённо выдохнуть. И его обуяло странное чувство одиночества. Раньше, несмотря на всю свою неприязнь к Розалинде, а, если вернее, благодаря этой неприязни, он признавал в ней — проклятой, осквернившей завистью и злобой саму себя — родственную душу. Теперь она не была даже чудесной волшебной пришелицей из лучших земель. Перед ним сидела и прихлёбывала кофе обыкновенная смертная женщина. Красивая, но не более красивая, чем иные горожанки Геленбурга. На светлой коже темнели веснушки и воспаления, под глазами лежали тени, губы были обветрены, а на руках выпирали голубоватые вены. За то, чтобы откупиться от демонических сил, она заплатила всем своим бессмертием, она заплатила годами жизни за каждую отнятую и принесённую в жертву жизнь и легко отделалась. Она умрёт, и умрёт по меркам сидов, очень скоро. И Грегор жестоко ей позавидовал. Когда Розалинда бесилась, мучилась и проклинала себя, принося дары крови адскому владыке, Грегор был, хотя бы, не один такой идиот. Снова он оказался в роли сапожника без сапог. Согласился помочь из сентиментальной симпатии к Рэнделлу, разгрёб всё ту кашу, которую заварила Розалинда, и она вышла сухой из воды, в то время как самому Грегору до сих пор приходится страдать за былые сделки с демонами. В отличие от Розалинды, ему платить нечем. Всё, что у него есть и было — ему не принадлежало. В отличие от Розалинды, он даже не знал того, сколько ещё раз ему предстоит умереть.       Существование вместе с демонами, которых он когда-то призвал себе на помощь, стало его крестом на всю оставшуюся жизнь. На все оставшиеся жизни. Даже мастер не мог (или не хотел) освободить своего ученика. Он мог только наложить на демонов печати ограничения. И печати мастера были хрупки.       Два года назад, когда малый, но безмерно опасный демон чумы вышел на волю, Грегору страшно повезло, что поблизости оказался могучий полубог и смог избавить его от этого бремени. Так Охотник — хозяин здешних лесов — заплатил дураку-некроманту за то, что когда-то осенним вечером ему было не наплевать на чужую жизнь.       Два года назад Грегор страшно возгордился, когда мнил, будто совладал с могучей саламандрой, но, когда она вырвалась на волю, пожирая всё на своём пути, он лежал в беспамятстве и сам едва не погиб. С тех пор страх перед огнём вернулся с прежней силой, и саламандра обжигает его руки.       А ведь было ещё проклятие крови, было ещё множество малых и больших проклятий. Сигилы и письмена покрывали татуировкой и рубцами всю его спину.       Грегор нашёл в кармане пиджака портсигар, не спросив позволения у дамы, вынул папиросу и задумчиво поглядел на свою ладонь. Какое же это позёрство и как это, в сущности, оскорбительно для элементаля огня — подкуривать от пламени на ладони… Розалинда взяла с серебряной тарелочки коробок спичек и протянула Грегору. Ему очень хотелось сказать, как он её ненавидит, но последние годы сделали его менее мелочным и более уставшим. Два года назад он мог злобствовать, не на жизнь, а насмерть сраться с селянами за горсть монет, угрожать, проклинать насмерть, вступать в драку со школьниками, пытаться произвести впечатление на женщину, ненавидеть, бояться провала, трястись за репутацию… Он не стал мудрее, и даже не стал циничнее. Просто душевно обкатался, будто галька в морской волне.       Грегор вдруг подумал, что, если скажет Розалинде что-то хорошее — это будет моральным выигрышем.       — Вам повезло, — проговорил он. — Я рад за вас.

***

      Говорят, первое впечатление о человеке — самое верное. Когда Грегор повстречал Ричарда Гордона, то сразу подумал — перед ним стоит охотник на ведьм. Первое впечатление, однако, не может быть глубоким, и когда в последствии лучше узнаёшь кого-то, оно не перестаёт быть верным, но дополняется такими нюансами, какие могут и перечеркнуть неприятные моменты первых минут знакомства. Как бы то ни было, когда Грегор впервые увидел Гордона, тот направлял на него арбалет.       Грегор шёл домой. Он поднялся по заросшей тропинке на холм позади сада и там-то и увидел его. Молодой мужчина лет так тридцати не сразу опустил оружие. Его глаза расширились, но рука не дрогнула. Две долгие секунды он и Грегор смотрели друг другу в глаза с расстояния в пятьдесят шагов, и между ними сразу пролёг странный контакт, заставивший Грегора напрячься. Он не раз бывал в такой ситуации. Когда-то давно, в другой стране и при других обстоятельствах на него охотились, как на бешеную собаку. Фанатик, — проскочила мысль. — Он здесь за моей головой.       Незнакомец выдохнул, расправил плечи. Потом показал на что-то, рядом с Грегором. Тот начал озираться и, наконец, заметил деревянную мишень, что стояла в кустах.       — Не надо было мне ставить её у тропы! — прокричал мужчина. — Простите ради Бога!       Он спешно подошёл ближе.       — Простите, — повторил он. — Я жутко перепугался! Хорошо, что шальной болт вас не задел! Не думал, что встретится прохожий на этом холмике. Тут уж очень место просторное! Он говорил быстро, громко и искренне. Его голубые глаза были широко распахнуты. Он переложил оружие из руки в руку и протянул Грегору правую ладонь для весьма энергичного пожатия. Грегору такие люди не нравились — много шума, суеты и… открытости. Обычно подобные типы оказывались либо какими-нибудь непризнанными гениями, либо непроходимыми дураками.       — Гордон, — представился тип.       — Волховский, — ответил волшебник машинально. — Грегор Волховский.       Обычно он представлялся чародеем, но тут воздержался. Гордон носил серебряный крестик — он блестел на груди в распахнутом вороте рубашки. На чёрном лакированном прикладе арбалета тоже красовались затейливые барочные кресты. Даже глупо, как мелкие детали подкрепляли первоначальный испуг Грегора. Он попытался отмести подозрения, но тут Гордон сказал:       — Я охотник на нечисть. Недавно в ваших краях. А вы, Грегор, кем будете?       Грегор ответил. Честно, но не вдаваясь в подробности. Раскрывать особенности природного дара или признаваться в интересе к тёмной магии было опасно даже здесь, на свободной земле Геленбурга. Гордон, вопреки ожиданиям, пришёл в восторг, узнав, что его новый знакомец — чародей.       — Ещё один волшебник, надо же! — сказал он. — Я знал, что встречу много таинственного, но не ожидал, что так скоро.       Грегор согласился, что Геленбург имеет репутацию города волшебников, не только благодаря соседству княжеств, где правят друиды, но и дружелюбной для учёных подобного рода политике бургомистра Морица. Про себя он подумал, что тут не обошлось и без влияний сенатора Рэнделла. Добродушный Гордон без обиняков начал расспрашивать Грегора о работе, и очень восхитился, узнав, что работы для волшебников всегда хватает, и какие-нибудь чудовища нет-нет, а появляются. Лицо Гордона приобрело серьёзный и воодушевлённый вид при этих словах — по всему видать, он был готов завалить любого самого опасного монстра, но, тем не менее, он произвёл на Грегора впечатление полного балбеса.       Как выяснилось в последствии, им ещё не раз суждено было поболтать о том о сём, потому что бравый охотник на нечисть снял квартиру в доме Агаты.

***

      Через пару деньков Грегор шагал с утренней прогулки за газетами, и ему навстречу со стороны торговой улицы вышла Люцерна Наэ. Увидев Грегора, ведьма даже приостановилсь — так опешила в первую секунду. Они поравнялись и поздоровались.       — Я думала, ты сгинул с концами, Грегор Волховский, — сказала Люцерна. — Давно ты вернулся в город?       На сгибе локтя она несла большую корзину. На дне, на коричневой промасленной бумаге лежало два пирога, украшенных рыбами из теста.       — Да и куда ты держишь путь? — спросила она снова, не дождавшись ответа. — Уж не живёшь ли ты снова у Бергманн?       — Да, я живу у Бергманн и иду к ней на бранч, если хочешь знать, — ответил Грегор, немного задетый холодным тоном Люцерны. — Сегодня же воскресенье! А давно ли ты ходишь на бранчи к Агате?       — Уже не первый год. Святые небеса, только не говори, что я снова окажусь за одним праздничным столом с тобой!       — Во-первых это не праздничный стол, а просто обед, — возразил Грегор, печально усмехнувшись. Он попытался заглянуть Люцерне в лицо, вышагивая рядом. Она стрельнула в него глазами, закатила их и отвернулась. — И потом, бывали времена, когда ты была очень рада видеть меня, Люцерна. Помнится, нам было весело вместе… Неужели я так сильно изменился?       Люцерна вздохнула.       — Что было — то прошло, Грегор.       Она снова метнула на него несколько быстрых взоров из-под ресниц. Он не изменился. Лет шесть, если не все семь, прошло с тех пор, как её привлёк этот странный бродяга, она сама совсем повзрослела, обзавелась первой сединой и морщинками, а он — всё такой же. Идёт, засунув руки в карманы брюк, — немного сутулый, но с элегантностью крупного тощего дворового пса, чьими недалёкими предками были гордые волки. Ветерок треплет чёрные волосы, а майское солнце как всегда бессильно перед бледностью его лица. Его профиль с прямым выразительным носом, этот рубец на щеке, мягкий, даже какой-то щенячьи нежный взгляд карих глаз — это всё было так знакомо и близко, что делалось тошно. Будто прошлое, в котором она была слаба и глупа, не хочет отпускать.       Волховский, заметив её взгляд, поднял брови и улыбнулся. Люцерна даже вздрогнула, злясь на свою сентиментальность. Именно эта его улыбка, когда он — весь несовершенный в досадливых мелочах — показывал неровные зубы, заставляла Люцерну впадать в эдакое заблуждение — думать, будто она его и вправду любит.       — Я тоже рад повстречать старых знакомых, — пробормотал он смущённо.       Люцерна передёрнула плечами и отмахнулась:       — Я бы предпочла и впредь не видеть ни тебя, ни твои кривые зубы.       Тут она вспомнила, как много Агата говорила о нём, и снова поёжилась. Бергманн была слишком хороша, чтоб вляпаться в такое дерьмо.

***

      В то воскресенье у Агаты собралась воистину занимательная компания, но Грегор по своей рассеянности даже не сразу обратил на это внимания. Как он и сказал Люцерне, ему было просто приятно повстречать знакомые лица. К своему удивлению, кроме Люцерны, он встретил в саду Себастьяна Хансона, который вернулся в город на денёк со своей заимки. Себастьян был чисто выбрит и принярядился в отличную замшевую куртку. Они с Грегором со значение пожали руки и встали под цветущей яблоней.       — Как здоровье? — спросил Грегор.       Себастьян помедлил, прежде чем ответить.       — Как сказать? — он поглядел на компанию женщин — они смеялись и хлопотали вокруг большого стола на веранде. — Я думал, что в лесу мне станет легче, но… оказалось, что вдали от людей мне сложнее оставаться человеком.       Грегор почувствовал укор совести. Он обещал помочь другу, но до сих пор не сделал ничего радикального.       Вдруг зрачки Себастьяна сузились до точек, и он положил руку на грудь.       — Святый Боже, — пробормотал он.       Проследив его взгляд, Грегор увидел Демьяна, который с небрежным видом стоял в тени веранды и болтал с молодёжью.       — Это… твоих рук дело? — неуверенно спросил Себастьян.       — Да. С ним возникли сложности, знаешь ли.       — Так он что, зомби какой-то или как?       — Сейчас он — умертвие как и тогда, когда мы с тобой его встретили. Я привёл его в пристойный вид, чтоб народ не пугать, — ответил Грегор, хмурясь.       Он подошёл к группке ребят, заметив среди прочих и Алексея Биркса. Парня он ещё не видел после того, как вернулся в дом Агаты.       — Давненько тебя не было, Грегор, — сказал Алексей.       — Прости, дела задержали.       — Ничего. — Алексей выглядел бордо и говорил спокойно. С удивлением Грегор отметил, как сильно он вырос. Произведя несложный расчёт, Грегор понял, что Алексею уже восемнадцать лет.       С его сестрой Сашей болтала девушка-блондинка, которая с Грегором весело поздоровалась. Заметив замешательство Грегора, Саша усмехнулась.       — Это Бекка, — пояснила она. — Ты не помнишь мою подругу Бекку?       Тут Грегор узнал в юной девушке дочку пасечника Смирновича — крошечную девчушку, что вечно крутилась возле старших товарищей в своём жёлтом платьице. За два года и она, и племянники Агаты из детишек и нервных подростков превратились в красивых молодых людей, которые, наверное, уже приспособились жить со своими проблемами без его покровительства. Ему стало и грустно, и радостно от этого осознания.       — Когда ты маленький, — проговорил Алексей флегматично, — год — это целая жизнь, но, когда ты старик — пара лет пролетает как одно мгновение.       Грегор понял, что Алексей угадал его мысли.       — Тебе нужно подстричься, Грегор, — сказала Саша, между тем, критично осматривая волшебника. С тех пор, как он выздоровел, она стала какой-то придирчивой. Куда только делась вся её забота? — А то ты похож на разбойника с большой дороги с этими патлами. А ты, — она перевела взгляд на Демьяна, — вообще бледный, как поганка. Ты что, всё это время в каталажке сидел и солнца не видел?       — Солнце так палило меня, детка, — ответил Демьян, — что сквозь рёбра моей клетки проросли цветы.       Саша поморщилась:       — Новую песню сочиняешь что ли? Пока тебя не было, стали ходить слухи, будто ты либо женился, либо помер.       — В сущности это одно и то же, — сказал Демьян.       Беседа скоро перетекла в обсуждение гимназической программы, и на чародея больше никто не обращал внимания. Грегор вернулся к Себастьяну под дерево и достал папиросу. Сейчас его больше волновало не чувство вины за то, что он оказался неважным наставником для молодёжи, а другой насущный вопрос. Не то, чтобы опасность была существенной, но всё же…       — Видишь парня? — спросил волшебник. — Он разговаривает с Агатой.       — Вот тот, плечистый?       — Угу, — Грегор чиркнул спичкой и подкурил. — Это новый жилец. Что говорят о нём твои глаза, господин Волк?       Себастьян внимательно присмотрелся.       — Он бывший солдат, — сказал он, наконец, довольно уверенно. — Гляди, как он держится. Не офицер, но раньше точно носил оружие и форму. Спина прямая и ровная, рука на поясе, будто придерживает меч, и к даме стоит вполоборота справа.       — Почему ты думаешь, что он не был профессиональным военным?       Себастьян обернулся на Грегора и опустил глаза.       — От него исходит та горькая тоска, какую я вижу в зеркале каждый день, — тихо сказал оборотень. — Так пахнут люди, которые убивали не по своей воле.       — Он называет себя охотником на чудовищ, — сказал Грегор, и Себастьян нахмурился. — Не думаю, что этот чудак в самом деле представляет угрозу, но будь с ним осторожнее, друг мой. Такие бывают непредсказуемы. Людей он, может быть, убивал и не по своему желанию, но вот нелюдей истребляли во все века с молитвами на устах и без зазрений совести.       — Как ты узнал, что он… такой охотник?       — Так он этого и не скрывает, — ответил Грегор и пожал плечами.

***

      Ричард Гордон в самом деле не скрывал своего призвания. Так он называл то, что делает, — Призвание. Заглавная буква так и чувствовалась. Он отбыл в юности службу в армии Вельдэна по желанию родителей, а потом пустился в странствия. Призвание передалось ему по наследству от какого-то далёкого предка, который был архиепископом и сжёг в своё время не мало чернокнижников и ведьм. О всём этом Гордон рассказывал с удивительным простодушием и ел пирог.       — Так значит вы много путешествовали? — спросила вежливая Агата.       — Я побывал всюду, куда меня звала тропа легенд, госпожа хозяйка, — ответил Гордон. — От Балкан до Аравийского моря, от скандинавских фьордов до пустынь, где спят великие пирамиды.       — А чудовищ-то вы встречали? — в лоб задала вопрос Люцерна. Вопрос этот интересовал всех сидящих за столом.       Гордон мягко и снисходительно улыбнулся, отчего стал похож на ребёнка, разъясняющего тайны бытия скучному и бестолковому взрослому.       — Я понимаю, когда звучат разговоры о таинственном и странном, можно тут же получить клеймо суеверного глупца, стоит только сказать, что веришь в эти старые сказки. Но я верю, что на свете существует многое, что не могут подчинить даже учёные чародеи. В том числе и то зло, которое может вредить простым людям. Не правда ли, Грегор?       Грегор уронил с вилки ветчину.       — Волшебство, как всякая наука, непрерывно развивается, — туманно ответил он.       — Значит вы в самом деле повидали всякую нечисть? — снова спросила Люцерна, чью настойчивость и провокационную натуру уже сильно распалила выпитая «мимоза».       — Меня нельзя назвать успешным истребителем чудовищ, — снова улыбнулся Гордон, — но даже простой надзор уже позволяет держать зло в узде.       Уже на этих словах Демьян, просочившийся за стол между Грегором и Сашей, начал фыркать и посмеиваться, не скрывая глумления.       — О каком же зле идёт речь? — настаивала Люцерна.       — О всяческом зле. Оно многолико. В древних текстах мне доводилось читать о чёрных магах, самые опасные и коварные из которых, несомненно, — богомерзкие некроманты, поднимающие нежить, о злонамеренных ведьмах, о чудовищных оборотнях, пожирающих людей, когда светит полная луна…       Демьян ударил о стол ладонью и начал хохотать.       — Всё это существует, — сказал Гордон, твёрдо. Он сильно покраснел, но уверенного тона не сменил.       — Да-да! — Демьян продолжал смеяться. — Д-а-а!.. — В конце концов Саша пихнула его локтем в бок и попросила вести себя прилично.

***

      Остаток обеда прошёл без приключений. Агата смогла увести беседу в нейтральные темы, и даже Люцерне в конце концов стало скучно подкалывать нового жильца.       Однако, когда гости вышли в сад, Гордон без колебаний пошёл прямо на Грегора, и, насквозь пронзая своим пристальным взглядом и с обезоруживающей откровенностью стал расспрашивать о текущей работе. Грегор вынужденно рассказал, что сейчас работает над заказом от самого Морица — пытается успокоить заколдованное кладбище. Восторгу Гордона не было предела.       — Что же там водится? — спросил он, понизив голос до напряжённого шёпота. — Призраки? Живые мертвецы выбираются из могил?       — Главным образом горожан беспокоит ночное свечение, — ответил Грегор.       — А как вы будете, как вы сказали, «успокаивать» это кладбище?       Грегор помедлил, глядя на собеседника с таким же любопытством, каким горели глаза Гордона.       — Существуют определённые магические методики. Это скучно и сложно для непосвящённых.       — Но что именно вы будете делать? — настаивал Гордон. — На практике. Простите, что докучаю, но я никогда раньше не общался с волшебниками так близко. Мне жуть как интересно. Вы часто встречаете мистику в своей работе? Это опасно?       — Иногда это бывает опасно, — ответил Грегор, припомнив нашествие мертвецов на центр Геленбурга несколько лет назад и свою совсем недавнюю очередную стычку с обезумевшим умертвием, которого распирало от чужеродной магии. Он невольно задумался о том, что кем бы ни был тот таинственный человек, что ему противостоял… он был очень силён. — Но в данном случае это просто поиск заколдованных артефактов.       — Возьмите меня с собой, — вдруг проговорил Гордон. — Я могу быть полезен. В минуту опасности я смогу вас защитить.       Грегор усмехнулся его наивной уверенности. Но тут наитие заставило его сказать:       — Что ж. Вероятнее всего вы просто убедитесь, что моя работа — это главным образом очень тривиальное блуждание по бездорожью.       Грегор сам не вполне понимал, почему согласился. Ему хотелось думать, что только для того, чтобы парень этот, так страстно желавший хоть раз получить подтверждение, что чудеса существуют пусть даже в образе кошмаров, увидел-таки своё чудо. Но было ещё желание держать его к себе поближе, чтобы Гордон убедился на собственном опыте, что Грегор не какой-нибудь «опасный и коварный богомерзкий некромант». Как минимум богомерзким Грегор себя не считал. А вот кто-то другой мог наплести этому доморощенному охотнику на монстров чего угодно.

***

      Золотой перстень с зелёным хризолитом София заметила не сразу, но, когда он засверкал на безымянном пальце, она не удивилась. Он заворожил её. Забыв и о разговоре с Волховским, и о встрече с мёртвым братом, она просто сидела на скамеечке в саду и всё крутила перстень, глядя, как солнце медленно закатывается за ивы по ту сторону ручья. Сегодня ей было беспричинно радостно. Она поднялась, походила по дорожкам между грядками. В ту пору на клумбах вдоль дома уже расцвели белые и лиловые тюльпаны и светились, как маленькие факелы.       София сняла перстень и с замиранием сердца поднесла к лицу, чтобы посмотреть сквозь него.       — Что ты делаешь? — прозвучало совсем рядом.       София чуть не вскрикнула и крепко сжала кольцо в кулаке.       — Прости. Я тебя испугала? — спросила бесшумная Лето.       Она поставила возле скамеечки корзинку с грибами и теперь, улыбаясь, смотрела на Софию.       — Что с тобой? — Лето выглядела так безмятежно, что вдруг Софие подумалось: у неё сейчас точно такое же настроени, какое только может быть тихим весенним вечером.       София надела перстень на палец, в тайне желая, чтобы сестра увидела его и начала расспрашивать. Ей хотелось похвастаться подарком, одно только упрямство мешало тут же рассказать Лето о том, кого она видела. Она вспомнила того господина с руками изящными, как руки женщины, и глазами зелёными, как первая листва, и взволновалась.       — Ты много набрала, — сказала София, усаживаясь на скамейку рядом.       Лето доставала из корзины сморчки и ярко-красные саркосцифы, рассеяно снимала с них случайных слизняков и выпускала бедолаг в траву. От неё пахло талой водой и сыростью земли. Запах её замогильной силы.       — Было много снега, в лесу всё ещё влажно. Положим в самые большие «эльфовы чашки» фарш из других грибов и запечём. А где ты была?       — Ездила в город, — ответила София.       Лето подняла глаза. Под деревьями уже стало сумрачно, и в этой солнечной тени цвет лица Лето был матовым, как нижняя часть фарфоровой чашки, а чёрные без блика волосы походили на бархат.       — Ты ездила… к нему? — тихо спросила Лето.       — Да. Если отцу не интересно… — София осеклась, подбирая слова. Она боялась оскорбить отца даже за глаза и случайно. — Если он считает нужным не заниматься этим сейчас, то мне важно знать, почему брат блуждает как призрак и заявляется домой. Я поговорила с Волховским. Дело тёмное, но у меня осталось впечатление, что судьба брата ему не безразлична. Это радует… Приятно знать, что у Демьяна были друзья. Пусть и такие же непутёвые!       — Он не непутёвый, — сказала Лето. Её щёки вдруг покрылись румянцем цветом похожим на лепестки бледно-лиловых маков.       — А чего это ты так покраснела? — насмешливо воскликнула Лето. — Кто это «не непутёвый»?       — Я всего лишь хотела сказать, — залепетала Лето, краснея пуще прежнего, — что ты права. Ему и правда не всё равно! Я точно знаю, что он не желал брату ничего плохого и теперь… нет человека лучшего, кто позаботится о нём! Он очень добрый и такой учтивый… и вообще!..       София расхохоталась.       — Такой учтивый и солидный учёный муж, — поддакнула она, — и лоб у него высокий, по всему видать — ума много. И чёрная рубашечка выглаженная идёт к бледности лица.       — Прекрати! Ты дура, Софа!.. — Лето сама смеялась, закрыв рот руками.       И тут они обе умолкли, придавленные чувством тревоги, как поваленным деревом. Возле их скамьи бесшумно возникла громадная фигура отца. Он всегда приходил тихо. И он приходил в человеческом облике редко, как редко бывает гром зимой.       Сестры вскочили и обе поклонились. Лето потупилась, София, пытаясь сохранять учтивое достоинство, ждала, что он скажет, и неосознанно вертела на пальце кольцо.       Тяжёлый взгляд Кира прошёлся от младшей к старшей. Он был явно недоволен, и внутренне София готовилась к подобному повороту событий. Она уже придумала, что скажет отцу. А он, конечно же, не мог не знать, что обе они уходили из дома, не спросив позволения ни у старших наставниц, ни у него самого. Он знал всё, что происходит в его владениях. Не дожидаясь вопроса, София набрала воздуха в грудь, чтобы начать говорить, но вдруг Кир нахмурился. Он переменился в лице, и София испугалась.       Ловким неуловимым жестом он схватил за запястье и вздёрнул её руку.       — Откуда у тебя кольцо? — прошептал Кир.       — Что?.. Я… — У Софии дыхание спёрло, она растерялась и растеряла все слова.       — Сними его, — сказал Кир, — немедленно.       — Мне больно, отпусти.       София вывернула кисть и испуганно прижала руку к груди.       — Где ты была сегодня?       — В городе.       — Не смей мне лгать! — рявкнул Кир, и Лето вздрогнула. София слышала, что та уже начала часто и мелко всхлипывать, и разозлилась. Лето вечно распускала нюни.       — Я говорю правду, — сказала София. — Я… я была в Новом Городе…       — Ты уходила из поместья, — проговорил Кир. — Бродила в лесу в такую пору и повстречала там молодца, который напел тебе сладких речей в уши. У вас, я погляжу, завелась манера водить шашни с нечеловеческим отродьем! Ты дочь уважаемого рода, а ведёшь себя, как уличная потаскуха! Немедленно отдай это проклятое кольцо!       София похолодела. У неё внутри всё задрожало, зашумело в голове. В голосе Кира она почуяла страх, и страх его перекинулся к ней, как верховой пожар. Ей захотелось сорвать перстень с руки и отшвырнуть куда подальше. Но в то же время оскорбление зажгло душу, как уголь, который упал на голое тело.       — Нет! — почти крикнула она и отпрянула. — Как ты смеешь так говорить обо мне?!.. Едва слова сорвались с её губ, София получила оплеуху. Удар пришёлся не по щеке, а точно по носу. Она пошатнулась, запнулась за корзину и упала. Алые чашечки саркосциф высыпались на траву. София почувствовала под ладонью горячую влагу и увидела кровь — такую же алую.       — Наглые бестолковые неумехи. Вы обе — пустоцвет, дурная трава, в которой одна ботва и сор, а пользы ни на йоту! Одного этого достаточно, чтобы драть вас, как коз, так вы, дуры, ещё шляетесь где попало и якшаетесь со всяким отребьем! Ты ещё и вздумала рот открывать! Думаешь, ты умна? Решила лезть в мои дела? Слишком много о себе мнишь, пустое место.       София замерла на сырой земле, боясь шелохнуться.       — Если узнаю, что ты водишься с чужаком, — сказал ей Кир, — света белого не взвидишь.       — Пожалуйста, — взмолилась Лето, — о-отец… Она…       Раздался звук пощёчины, и Лето села на скамейку, держась за лицо.       — Разговаривать будешь, когда спросят, — сказал Кир уже спокойно. — Вижу, такая же бестолочь, как твоя наглая сестрица. Сейчас возьми себя в руки.       Лето до того перепугалась, что перестала рыдать.       — Мне нужно, — проговорил Кир глухим и ровным тоном, — чтобы ты сделала единственное, что можешь только ты.       Он протянул руку в сторону, под его ладонью разлилось мягкое свечение, и в следующий миг его рука вытянула из магической каверны в пространстве человеческий скелет. Зеленоватые ото мха рёберная клетка, позвоночник, таз и связка длинных костей конечностей со грохотом рухнули на землю, и от их вида к горлу Софии подкатила дурнота.       — Вот тебе вольт для работы, — сказал Кир. — Отправь его дух к Праотцам. Покажи, чему ты научилась у наставниц за все эти годы.       Лето затряслась, как осиновый лист. Она с ужасом смотрела на эти кости.       — Не заставляй её, — взмолилась София, — она даже не знала, что он умер!       Кир только махнул рукой в её сторону, и София застонала. Отец заклинанием заставил её зубы сомкнуться так плотно, что заломило челюсть. Ей оставалось только смотреть, как Лето, молча плача, сползает на колени перед ужасной грудой костей собственного брата и простирает над ними руки.

***

      Грегор бросил на столик веранды растрепавшуюся мятую тетрадь-песенник и разгладил страницы. На коленях он держал гитару и взял несколько не слишком уверенных аккордов. Проведя детство в интеллигентской семье, Грегор получил классическое образование и, кроме прочего, обучался музыке и неплохо играл на фортепиано. Мастер Велеслав пытался научить его игре на гитаре, поскольку сам был очень музыкальным, но душа Грегора не лежала к исполнительскому искусству. Он скептически посмотрел на ногти левой руки — они всегда мешали зажимать лады и вот теперь тоже оказались слишком отросшими.       Демьян появился возле перил. Благодаря надёжной магической хватке его тело казалось плотным и осязаемым. Но только если не смотреть против солнца. Особенно сейчас в вечернюю пору силуэт нежити слегка пропускал свет, как мутный речной сердолик или сосуд, сделанный из муранского стекла. Демьян склонился к кашпо. От его дыхания цветы тут же покрылись инеем.       — Не трогай петунии, — сказал Грегор, — Агата только их посадила.       Он протянул Демьяну его гитару.       — Возьми-ка лучше, сыграй что-нибудь.       С немного сонным видом Демьян поглядел на инструмент и покачал головой.       — Нет. Не получится. Из меня как будто выжали последние силы, — казал он. — Думаю то моё выступление у Бреннана в баре было последним в моей… жизни.       Грегор поднялся и встал рядом.       — Я даю тебе силы, — сказал он.       — Силы шататься неприкаянным, да иногда драться с чудовищами всякими, — печально усмехнулся Демьян и добавил не без язвительности: — Знаешь, я всю жизнь я не написал ни одной песни, ни одной мелодии. Я ничего не создал, ничего не оставил на земле после себя, кроме смертей и разрушений. Я был инструментом, струной, которой касаются чужие руки. Думаешь, я не понимаю своего теперешнего положения? Оно, в сущности, не изменилось. Я чувствую твою власть надо мной. Как ты и говорил, теперь я — инструмент в твоих руках. Едва ли мы можем называться друзьями, хозяин.       Грегор промолчал.       — У тебя есть будущее, а я живу только в прошлом, — продолжил Демьян. — Я такой, каким ты меня запомнил и только.       — Это не так, — сказал Грегор. — Я могу управлять твоими действиями и трансформировать облик, но в намерениях и чувствах твоя свобода по-прежнему с тобой. Ты сложнее, чем думаешь. В известной мере ты — уникальный образец нежити. Внутри тебя не только моя магия, но и магия Рэнделла, и магия Розалинды. И твоя собственная.       — Может быть, ты и прав. Но когда закрываю глаза, мне кажется, что я рассыплюсь, и мысли мои просто растворятся в темноте. Впереди больше ничего нет кроме этой темноты. Демьян медленно прикрыл глаза, и его силуэт в самом деле стал зыбким. Некромант коснулся его лица, неосознанно желая сохранить его форму, и сквозь лицо Демьяна проступили кости черепа. Глазницы наполнялись мельтещащим роем кожеедов и белёсыми личинками мух, вьющихся в беспокойном танце. Потом и кости рассыпались, оставив на месте головы сгусток роя с вуалью из мелких мошек по краям. Грегор отвёл руку, и облик Демьяна вернулся к человеческому.       — Ты самое красивое из моих созданий, — сказал Грегор.       — Поэтому ты не хочешь меня отпускать?       — Не поэтому. Меня гложет идея отомстить тому, кто позарился на твои прекрасные останки. Я влюблён в кости как ни во что другое и могу понять коллегу-некроманта, но в этом случае хочу владеть тобой полностью.       — Что же тобой движет? — усмехнулся Демьян. — Профессиональная гордыня?       В этот момент Грегор нахмурился. Ветер, который слышал только он, завыл и забушевал, колотясь в невидимые двери между жизнью и смертью. Демьян замер. На него пал чей-то пристальный взгляд.       — Кто это? — прошептал он, всматриваясь в тень вишнёвых деревьев.       Там стояла женщина, закутанная в светлые одежды. В этом библейском одеянии она выглядела ангелом — чем-то чужеродным, словно изображение сошло с фрески эпохи Возрождения. Когда Грегор заметил её, сердце его ожесточилось.       — Я должен пойти, — проговорил Демьян, не сводя с призрака заворожённого взгляда. — Она зовёт меня.       — Оставайся где стоишь, — прорычал некромант.       Он заступил дорогу женщине, закрывая собой свою нежить.       — Убирайся, — сказал он. В голосе его звучала власть. — Не думай, что вечно сможешь меня грабить! Ты слишком многих забрала у меня!       Вокруг него распространился бледный колдовской огонь. Разряды магии как вспышки электрических разрядов заплясали на верхушках цветов и на столбиках веранды, и в воздухе запахло сырой землёй.       — Убирайся! — повторил Грегор. — Отныне я решаю, когда расставаться с родными, не ты! Я заклинаю тебя Ключами от могил и Ключами от перекрёстков, я заклинаю тебя владыками четырёх ветров, Луной и Солнцем, духами подземными и духами высших сфер, ибо я Ключник. Ангельские легионы и адские когорты подчиняются тому, в чих руках эти Ключи, и кто владеет Словом, и ты подчинишься мне! Изыди!       Призрачная женщина подняла указательный палец, покачала им назидательно и, отступив в тень, пропала. Её белые одежды словно стали частью крон цветущих вишен. Грегор тяжело прерывисто выдохнул. Его трясло.       — Мерзкая сука! — выкрикнул он.       — Она… — тихо прошептал Демьян. — Я никогда не видел её, но… мне показалось, что она похожа на мою маму…       — Заткнись, бестолочь! Это не твоя мать. Это был ангел Смерти. Кто-то вызвал её, чтобы она забрала тебя на тот свет. Но не бывать этому, пока я не решу, что настала пора!