Демон - Тот, кем я стал

      Хочу предупредить тебя, друг мой, что я расскажу о своем прошлом все, что важно для нас обоих и настоящего меня — душа, горящая в пламени вины и боли. То, что я называю искренним сожалением. И эти чувства никогда не угаснут.       Я родился во второй год Великой войны, а именно Первой мировой, когда сила Соединенных Штатов была велика экономически, и одновременно с этим были опасения, что война дойдет и до этой страны. Но жизнь с каждым днем расцветала тогда, как Европа тогда захлебывалась в своих желаниях получить больше территорий и за это понесла колоссальные потери.       И вот, к чему я клоню. В спокойную ночь весны 1915 года в счастливой семье Фернандес произошло двойное пополнение. Первым родился здоровый мальчик Адриан, а через минуту прекрасная девочка Несси. Мама, взглянувшая на своих детей, внезапно скончалась. Ее муж Оливер не смог смириться с потерей любимой, и открестился от детей. Если бы не родная бабушка Оливия, я бы сейчас не стоял перед тобой и не рассказывал эту занимательную историю моей жизни.       — Подожди, так твое настоящее имя Адриан Фернандес? — резко перебил Эммануэль.       Демон кивнул.       — Да, — он нежно улыбнулся. — Давно меня так не называли.       Эммануэль сидел в легком изумлении, но, а дьявол продолжил рассказ, смотря на слушателя:       — Если я хорошо помню, то дети начинают запоминать моменты своей жизни с двух-трех лет. Первое, что я помню так это теплый поцелуй тонких, но и одновременно нежных губ моей бабушки. Она была красива, хоть ей было за пятьдесят: русые волосы, ослепительные янтарные глаза, оливковая кожа и теплая, искренняя улыбка. Материнская улыбка. Моя любовь к ней была безмерной, потому что она почти заменила мне отца, друзей и даже маму. Как я тебе уже говорил — свою настоящую маму я не знал, кроме ее запаха лаванды.       И из-за этого запаха, и с помощью наблюдательности воспитательниц из садика выяснилось, что у меня гипертиместический синдром. Это значит, что я способен помнить и воспроизводить предельно высокое количество информации о моей собственной жизни, то есть автобиографическая память. Откровенно говоря, лучше не иметь этот синдром. Это мука, ведь порой есть воспоминания, которые ты хочешь забыть, но не можешь. Сейчас я вспомнил первый садик, где я впервые познал секреты дружбы, раскрыв тайны солдатиков.       — Тайна солдатов? — Эммануэль чуть не засмеялся, — И это мы такими были?       — Да. В четыре года, — ответил Демон. — Дети они такие наивные, счастливые и… беззаботные.       И он продолжил рассказ:       Тогда Первая мировая уже год, как была закончена, но в примеры героев ставили армию, поэтому любимой игрой мальчиков были солдатики. Каждый приносил своего коллекционного солдатика, сделанного из олова. У меня тоже такой был из немецкой армии, и хоть они проиграли в войне, я очень любил его. Я до сих пор помню каску и китель, надетую на нем, винтовку Маузера в его руке, а сзади был надет шинель и плащ-палатка. У моего друга Томми был французский солдат. Он часто смеялся с меня, говорил, что как-бы я не играл, он все равно должен выиграть, ведь реальная Германия подписала с Антантой Компьенское перемирие.       Он как-то рассказал мне о своих планах и секретах игры. А я рассказал про это его главному конкуренту и моему союзнику Болгарии, чтобы выиграть. Я победил, но предал друга. Меня выгнали из группки парней и со мной больше никто не дружил, кроме девочек. Они оказались такими капризными и порой сбивали с толку непонятными для мальчиков словами, но я не видел в этом какие-то трудности. Я играл папочку, собачку, братика и даже доктора.       — Ну-ну! — воскликнул Эммануэль. — Девочки обожали тебя еще с детства! Демон засмеялся.       — Не совсем. Из мальчиков с ними мало кто играл. На самом деле, среди детей, с кем я был были и тихони, и одинокие. Я только сейчас понял, что я не обращал на внимание.       Ладно, пожалуй, я вернусь к секретам.       Бабушка узнала об этом, когда все мальчики отказались прийти на мой пятый день рождения. Она смотрела на меня и всего лишь тяжело вздохнула.       Она не была ангелом. Ее воспитание было строгим, но не суровым. Рука на меня никогда не подымалась, но бывало, что ругала, повышала тон. Я привык к этому. Поверь, я встречал в жизни людей крикливее. Да и бабушка с каждым годом чувствовала себя хуже. Я думал, что это боль заставляет ее кричать. Больше она любила читать мне морали. А кто из пожилых людей это не любит? Особенно когда рождаются внуки, они начинают отдавать всю любовь, которую не успели дать своим детям.       Однако в тот момент она не читала мне моралей, а сказала всего лишь это:       «Тайны нужно забывать, чтобы вспомнить их, когда будешь бить».       Эти слова въелись в мое сердце, как паразит и не выходили из головы очень длительное время.  А потом случилось то, что разбило чашу счастливой семьи.       В свой пятый день рождения я был самым счастливым ребенком на земле, ибо вокруг меня были друзья, их родители, моя бабушка и торт. Ох, я очень любил торты и знаешь, прошло уже как девяносто три года, как их не ел. Но я еще помню вкус мягкого коржа и сочного молочного шоколада.        Но торт нельзя было есть, пока не пройдет представления фокусника, потому я играл с друзьями и терпеливо ждал фокусника и пока я не задую пять свечек. Внезапно ко мне подошел незнакомый мужчина. Я обратил внимание на желтый комбинезон строителя и даже хотел заговорить с ним, но увидев его глаза, что были наполнены гневом и ненавистью я испугался. Я отошел на несколько шагов назад и пытался позвать бабушку, но он приблизил палец к своим губам, тем самым заставил меня замолчать.       «Не надо звать Оливию. Ты же хочешь узнать кто я?»       Я с настороженностью кивнул.       Он посмотрел по сторонам, оценивая стол, гостей, дом внешне и мою одежду и опять заговорил, но уже грубым тоном:       «А ты еще тот мелкий, избалованный засранец. Хорошо живешь. Так вот, чтобы ты знал я твой…»       «Оливер! Отойди от моего внука! — закричала бабушка, приближаясь к нам».        Видимо мои друзья тогда позвали ее, испугавшись незнакомца. Ее лицо было обеспокоенное, в глазах читался испуг, а ладони она сжимала в кулак от злости.       «С чего я должен уходить, — грубо ответил он, разводя руками, — он мой сын, а ты всего лишь соска для скисшего молока!»       «Не говори это при ребенке!»       Одним легким движением, и я оказался в ее крепких объятиях. Я сразу почувствовал это тепло, что я в безопасности и крепко обнял ее в ответ, продолжая смотреть на мужчину, осознавая того, что он сказал. Какое тогда было для меня шок, когда я понял, что этот неприятный мужчина с грязным телом и волосами и есть мой отец.  И я стоя рядом с бабушкой не мог понять, что происходило и почему отец так грубо обращался со мной.  Но на этом все не закончилось.       Он стал появляться снова и снова и оскорблял все больше, и хорошо, что я не понимал ни ругательства, ни значение оскорблений.       Однажды я подошел к бабушке, чтобы спросить, что такое «молокосос». В ответ она обняла меня и попросила не обращать внимание на слова и впредь ни у кого не спрашивать их значение. Но любопытство взяло надо мной вверх, и я спросил у отца. Я узнал, что такое тупица, нищий, урод, убийца. И чем больше я узнавал, тем мне было больнее и обиднее. Он ломал мои любимые игрушки и вместо них дарил камни, которыми потом он просто мог бросать их в меня. Так… просто потому, что я родился. Тебе может показаться, что он ненормальный. И это было действительно так. Война здорово изуродовала его психику.        Но наверняка ты спросишь почему бабушка ничего не делала? Он же мог убить меня. На самом деле она делала все, что могла: вызывала полицию, запирала двери дополнительными замками, выгоняла, переводила в другой садик, но она оказалась бессильной против хитрости отца и законов США. Он мог подать на нее в суд и забрать меня и Несси к себе. Я думал о своей сестре, потому что без любви и особого обращения она бы умерла, поэтому мне пришлось постараться учиться и запоминать все, что делает бабушка, чтобы в критических ситуациях самостоятельно заботиться о Несси.  Но по вечерам я был раздавлен беспокойством, я плакал и умолял бабушку, чтобы она не отдавала нас ему, видел, как сердце ее разрывалось и мое сердце тогда тоже болело. Я стал понимать все слишком рано, и это испортило моё беззаботное детство.  В ответ она целовала мои мокрые от слез щеки и клялась, что никогда не отдаст. Но молила потерпеть еще чуть-чуть и все закончится.       Но я не смог.       Через месяц отец снова появился, но уже у нас в доме. Он где-то нашел старые ключи моей матери, но не суть. Я тогда сидел на диване и помогал бабушке кормить сестру молоком со шприца. Может быть, ты уже догадался, что Несси была не здорова. Спустя три месяца после рождения у нее начались судорожные приступы.        — Эпилепсия? —  тихо спросил Эммануэль.       — Да. Врожденная. Вместе с детским церебральным параличом, — ответил Демон. — Так считали врачи. У нее не было половины коры мозга. Думаю, из-за этого слишком громкие звуки, погода, эмоции… Она сильно реагировала на это и получала болезненный судорог по всему телу. Ее развитие остановилось. Она не ходила, не говорила, а оставалась по развитию трехлетним ребенком, которая ползала, сидела и издавала звуки благодаря трудам бабушки.       Самое ужасное в том всем, что я не мог помочь ей, не мог вылечить ее или забрать эту болезнь на себя, а мог только держать, чтобы она не упала или не получала дополнительные травмы от больших синяков до глубокой раны и перелома. Потому что при приступе ее сила из-за сокращения мышц вросла в разы, и я терпел боль, когда она била и падал вместе с ней, когда не мог держать. Она не была виноватой, потому что не могла контролировать свои действия.        Иногда я фантазировал о том, как она проснется в один день здоровой девочкой и будет играться со мной с утра до вечера и мне больше никто не нужен.        Бабушка не хотела, чтобы кто-то, кроме нас видел ее в таком состоянии или увидел собственными глазами судорожный приступ. Близкие для меня люди, вроде дяди или бабушкины подруги несколько раз слышали приступ и после им стало страшно приходить в наш дом. Наверное, только люди, ухаживая за такими детьми будут стоять рядом, готовые помочь всему, чтобы она жила счастливо по-своему.       Тогда, отец вошел не вовремя и увидел свою дочь, лежащую на диване. Она начала издавать звуки, поворачивать туда-сюда голову и смотреть куда-то вдаль. Я напрягся, поняв, что в доме находится посторонний и медленно обернулся. Увидев лицо отца мне стало отвратно, потому что его лицо мгновенно скривилось, морщины выступили, а скулы напряглись. Он был в недоумении, но и в ярости.       «Это ты сделал ее такой? — грубым тоном спросил он».       «Не кричите! Ей станет только хуже…»       Я старался не смотреть в его глаза, а на желтую, но грязную форму строителя, чтобы он не увидел мой страх перед ним.        Мне вдруг пришло на ум, как я буду бороться с ним: толкнуть, например, взять за волосы или моих сил не хватит? Может вызвать полицию или еще лучше — врачей психиатрической больницы? Я подумал, что так, наверное, и следует поступить, ибо подобный человек может причинить вред моей семье и не заслуживает лучшей участи.       «Я тебе вопрос задал! — уже заорал он».       И показал на нее пальцем.       «Нет, — тихо ответил я»       «Врешь! Признайся же. Я видел, как ты убил свою мать. Ты душил ее!»       Свист из кухни глухо донесся до моих ушей. Я испуганно дернулся и посмотрел в сторону кухни. Бабушка стояла в одном халате. Я обратил внимание на длинный кухонный нож, который она крепко держала в руке. Видимо она спала тогда и услышала крики. Но не суть. Отец был непрошенным гостем в этом доме.       «Ты сумасшедший, Оливер. Младенец не мог убить свою мать, — сказала она громко и уверенно».       На что отец усмехнулся и стал подходить к ней.       «Убить меня решила, как трех своих мужей?»       Бабушка тут же пригрозила ему, подняв нож. Он остановился. Честно говоря, я был шокирован той сценой. Однако сейчас, будучи уже не пятилетним ребенком, а взрослым и понимающим в убийствах и наказаниях повторюсь, что моя бабушка не была святой. Она вовсе не любила, когда женщин унижали и из-за этого хорошо наказывала. Одного убила за тайну про любовницу.       Второго за то, что он сбежал в кусты, когда она была беременной моей мамой. А третьего убила война, а не женщина. Третий муж был для нее всем. Я видел его фотографии, и она старалась меня воспитать так, чтобы я был похожим на него.       Бабушка так и ответила, что не убивала третьего мужа, но добавила:       «А вот ты бил мою дочь! Я догадывалась об этом, но Милли прекрасно умела делать вид, что все хорошо. Из-за детей я не могла тебя зарезать, ибо думала, что им нужен отец. Отдай мне ее ключи и больше не приходи, а иначе я заявлю в полицию за то, что ты травмируешь психику моего ребенка!»       «Травмирую? Твоего ребенка? — отец засмеялся. — Я их отец, а ты никто! Если бы у меня сейчас был топор я бы отрубил тебе голову, но, а тебя… — он повернулся ко мне и заулыбался сумасшедшей улыбкой, — я бы тебя похоронил заживо».       На моих глазах навернулись слезы. Но я боялся даже плакать в его присутствии. Я так же боялся его слов, любых его действий и гнева в глазах. Мне не хотелось заразиться. Ибо это ни к чему хорошему не привело бы.       «Это ты виноват в ее смерти! Только ты!»       Бабушка, размахнувшись бросила нож. Он прошел мимо отца и вонзился в стену. Непрошенный гость наконец-то покинул дом.       Я заплакал. У меня разрывалось сердце от обиды и боли, которую приносил отец. Он лишал меня радости, заставлял думать, что я — убийца. Я глянул на сестру и заметил молоко на ее щеке. Она продолжала улыбаться мне, несмотря на то, как мне было тогда больно. Я тряпочкой вытер капли молока и поцеловал в щеку.       Иногда я завидовал Несси, хоть это было и недопустимо из-за страшной болезни. Она не понимала жестокость этого мира, ведь сама стала жертвой. У нее были мы и свой маленький мир, в котором однажды она могла остаться в нем навсегда. С одной стороны, это было печально, и я боялся этой новости. А с другой… ей не нужно будет страдать всю жизнь и не видеть жестокий мир. Я думал, что она защищала меня от страшной судьбы, которую я сам же создал.       — Почему ты так считаешь? — перебил Эммануэль.       — Потому, что своим уродливым поступком я доказал, что я убийца.       Внезапно у Несси начался приступ. Я тут же схватил ее руки и ноги и крепко держал, чтобы она не получила еще больше синяков и не упала с дивана. Она начала неосознанно бить меня, отчего мне было больно, но я терпел. Терпел обвинения в убийстве матери, которую не знал. Но боль сбивали крики Несси, которая вместе со мной переживала боль.       Приступ не прекращался. Я разозлился. Я начал звать, а затем мягко бить по щекам, чтобы она побыстрее выходила и сам не заметил, как стал душить ее. Я смотрел в ее большие зеленые глаза, зрачки и как лицо мгновенно покраснело. Она открыла рот, пытаясь что-то сказать мне, но услышал лишь хрип. Крик бабушки и ее руки, пытающиеся оттолкнуть меня привели в сознание, я понял, что чуть не убил ее. С ужасом смотря на то, как Несси смотрела на меня и горько плакала я не знал, что сказать ей в оправдание.       «Прости, Несси. Я не хотел. Я больше не буду! — сказал и крепче обнял ее, по-прежнему лежащую на диване. Бабушка тут же схватила меня, отстранила меня от нее и толкнула подальше. Я упал, мягко ударившись. Мне стало очень стыдно».       «Бабушка, я не знаю, как это случилось… Поверь мне! Я не убийца, — дрожащим голосом прошептал ей я».       В ответ она повернулась ко мне и прошептала:       «Иди в свою комнату, Адриан и не рассказывай никому про сегодняшний день. Даже твоему папе».       И закрыла глаза, чтобы слезы медленно полились по щекам.       Я был болен гневом. Он был моим кошмаром, рисунком в садике и в общении с друзьями. Мне срочно нужно было лекарство. Я боялся подходить к Несси, чтобы случайно не убить ее, да и бабушка не пускала меня к ней. Мне не хватало смелости подойти к бабушке просто поговорить, объясниться и вновь просить прощения потому, что она сама скрывала от меня рассказы о моей матери.       Бабушка позвала меня, когда я не был готов к этому разговору. Но какое было мое удивление, когда она попросила выйти к ней уже одетым, что мы пойдем гулять. К пяти годам я уже умел почти самостоятельно одеваться. Тогда я был черноволосым мальчиком с курьими глазами, худощавым, но в душе был сыт. На улице была сырая осень, поэтому я надел синий вязанный свитер и брюки темно-серого цвета. На ногах были голубые ботинки, на голове коричневая шапка и такая же по цвету куртка.       Эммануэль изумленно смотрел на Демона. Тот понял отчего он так удивился и ответил с улыбкой:       — Наша семья не была бедной, но все денежные средства отдавались на лечение моей сестры, потому одежда несколько лет почти что не менялась. Я был бережливым ко всему, что любил.       — Нет-нет, я просто хотел сказать, что мне несколько не привычно, как ты очень подробно описываешь свою жизнь.       — Если перестанешь обращать внимание, то привыкнешь, — ответил Демон, — Я и сам порой удивлен, что могу помнить такие мелочи.       — Понятно, — отозвался Эммануэль, — Продолжай.       — Спасибо, Эммануэль.       Я вышел и пошел с бабушкой пешком.       Я очень любил ходить, особенно рассматривать улицы, по которым шел. Из-за высокой промышленности, многие имели работу, и потому людей было мало. В двадцатых годах Арт-деко пришел в США и тогда началась стройка известной тебе Крайстер-билдинг, как самое высокое здание в Нью-Йорке.       В местах, где скапливался народ звучала новая музыка, ранее не слушаемая даже бабушкой. Стоящий афроамериканец держал в руках клипарт и играл в веселую, но в то же время необычную музыку, в которых была нотка времени расцвета страны и афро культуры. Так родился джаз, а с ними, но чуть позже возник кантри, страйд и блюз.       Я был восхищен и одновременно ослеплен новым так, что мог спотыкаться на месте или вечно смотреть на красивую даму, одетую в короткую юбку красного цвета, светлую футболку и кофточку тёмного цвета. Темные волосы были выпрямлены и коротко сострижены до скул, на голове была надета шляпка-клош и обязательно на ее лице было немного макияжа, что раньше считалось атрибутом проституток.       Страна уходила от викторианской эпохи все дальше и дальше, что послужило изменение не только в моде, но и в сознаниях людей. Чуть позже моя бабушка получила работу и работала на заводе помощницей механика. А раньше она могла просто готовить ужин своему мужу и читать книги, не имея права даже на то, чтобы получать зарплату на уровне с мужчинами.       Вскоре мы дошли до кладбища, и мое восхищение изменилось на страх и отвращение. Всюду был туман, кресты, плиты с именами и силуэты людей. Я захотел вернуться в цветущий город, но бабушка потащила меня к лавке, где купила сиреневые лаванды, а после вручила их мне. Я толком не понимал зачем, но она молчала, как партизан и просила пойти с ней дальше.       Любопытство сыграло ключевую роль, да и уважение к бабушке не было границ, и я пошел.       Мы шли довольно долго. Я был нетерпелив и постоянно смотрел на таблички, но потом цифры и имена просто смешались в голове, и я спросил:       «Долго еще идти?»       Бабушка ответила:       «Еще немного».       Когда я думал, что сейчас отпущу ее руку и уйду она остановилась. Глянув вниз, я увидел знакомое имя Милли. Так я узнал, что ей было двадцать девять. Она очень любила лаванды и что бабушка неимоверно ее любила. Она заплакала, как только увидела плитку. Я молчал и не смотрел на нее, чтобы она не постыдилась своих эмоций. И это сработало. Она встала на колени и положила лаванды на таблицу, затем попросила меня сделать так же. Я послушно встал на колени и решил, что сперва понюхаю их. Запах был неимоверный, и я осознал, что именно этот запах я помню с самого раннего детства.       «Несси очень похожа на твою маму. Такая же красивая и добрая, — сказала бабушка, переведя на меня свой теплый взгляд янтарных глаз».       Я осторожно обнял ее.       «Бабушка не плачь! Ты всегда будешь для меня мамой».       И это были мои искренние слова, которое в тот момент согрели ее. Она улыбнулась и расцеловала мои щеки, продолжая плакать.       «Мой Адриан…»       Я оставил себе один цветок лаванды, чтобы запомнить маму именно такую: прекрасную и чистую. И я даже не сомневался в том, что Несси была похожа на нее, потому что я в то верил.       На следующий день цветка не оказалось. Кто-то забрал ее, и я помню, как очень сильно расстроился. Я даже решил не пойти в садик, чтобы любой ценой найти эту вещь. Перевернув свою комнату, я так и не нашел, что меня сильно огорчило. Я даже не заметил, как бабушка все то время наблюдала за мной. Она попросила, чтобы я подошел и протянула мне это.       Демон поднялся со своего кресла и подошел к большому темному комоду. Эммануэль повернулся с интересом наблюдая за ним. Дьявол взял стеклянный предмет и протянул собеседнику, а тот лишь рассмотрел издалека: толстый слой стекла, внутри которой была небольшая сиреневая лаванда. Затем он взял предмет и рассмотрел ближе. Не вечный цветок запечатан в вечном стекле… Оригинально.       — Бабушка поняла тебя, — сказал Эммануэль, взглянув на надпись возле цветка.       — И поддержала меня в идее. — добавил Демон. — За что я ей очень благодарен. Я взял свой цветок и с удивлением разглядывал его и надпись на бумажке возле цветка заинтересовало меня так же, как и тебя. Я попытался вытащить, но потом понял, что оно далеко внутри и только через несколько лет я смог прочесть, что там было написано.       — «Тем, кем ты станешь определит твоя память о поступках» — прочитал Эммануэль.       Демон кивнул и щелкнул пальцами. Собеседник вздрогнул, но дьявол успокоил его, когда прислуга подошел к хозяину.       — Какое вино предпочитаешь?