Angor Animi

                                  Кратос чутко ощущал, что этот день не принесет ничего хорошего.       Всё началось с банального: он в кои-то веки решил переночевать вдали от Атрея, дав ему немного времени на уединение, он был молод, и Кратос не желал посягать на его личное пространство.       Журчание ручья, в котором он постирал одежду и искупался; охота на оленя для подкормки волков сына; тихое общение с Мимиром, что делился рассказами о самом себе, – все это и для него было желанным днем отдыха. Но ближе к полуночи сказка развеялась, его настиг зов Фрейи, который она послала с Хильдисвини.       Причина поволноваться появилась мгновенно, потому как Фрейя давно ушла в странствие с братом и Тюром в далекие земли, чтобы помочь друг другу справиться с тяжелыми последствиями Рагнарёка, отвлечься. Она за долгий срок ни разу не взывала к нему. Не делала она это даже тогда, когда была на своих землях и критически нужна была помощь, справляясь своими силами. Эта женщина, которую он не может не признать, как самую сильную женщину, которую он встречал на своем пути, никогда не ставила его ни в какие круги своего близкого окружения, несмотря на уважение. У них были размеренные деловые отношения ровно до смерти ее сына, после чего женщина поменяла вектор их отношений, обозначая Кратоса только как нерадивого соседа и соратника.        Невесёлая в целом история их взаимоотношений никогда не влияла на построение их работы. Кратос знал, что она взывает, потому что произошло что-то серьезное.       ― Богиня?       ― На гномов-хульдра напали, Лунда успела связаться с Атреем – мальчик отправился туда. Один.       Её голос был хриплый, взволнованный. Кратосу не нужно было дослушивать, он сразу понял, что сын отправился в одиночку, оберегая своих друзей. Но если враги добрались до гномов между мирами и те полностью под влиянием напавших, значит, Атрей идет на смерть.       Он не удосужился сказать что-либо Хильдсвини, мгновенно оказываясь у одежды и оружия, которые он оставил на берегу.       Из тюрьмы, откуда они вызволили в свое время Тюра, той, что была построена Одином в Асгарде, сбежали и другие существа, что продолжали ему служить, но были посажены за чрезмерное насилие или угрозу смены власти. Тогда они сбежали филигранно, стоило им узнать об этом, намного позже того, чем им бы хотелось, как Миры неофициально перешли в ожидающий режим. Убийцы разных мастей бы не преминули новой возможностью нанести по ним удар и все было лишь делом времени. И оно шло, быстро и незаметно, да так, что многие позволили себе расслабиться. Кратос держал себя в готовности, зная, чувствуя, что те близко. Но они все не шли, да и черт бы с ним, но здесь Кратос не смог просчитать всего одного человека. Его желания, мысли и действия.       Атрей не так давно закрылся от него на семь замков, сократил их общение. Не соглашался на совместные походы и охоту и, что злило Кратоса до пелены перед глазами – не появлялся в своей собственной комнате, изменяя принципам и ночуя, где придется, – заглядывал к Фрейе, гномам, Ангрбоде, Труд и остальным.       Только бы не столкнуться с ним лишний раз.       Атрею уже пятнадцать, он стал чуть взрослее, и Кратос всерьез думал, что это послужило причиной. Наверняка ему хотелось простора, своих собственных дел, вне семьи. Он всеми правдами и неправдами обходил эту тему стороной, позволяя сыну совершать свои ошибки и выборы, тем более что мальчик на самом деле не лез на рожон. По-прежнему говорил с ним, был ласков, но сокращал эти моменты до минимума. Много учился, охотился, играл с волками, занимался рисованием и языками. Кратос думал – это подростковое, и он всегда, как и раньше, сможет найти нить, ведущую к Атрею, тем более что это никогда не вызывало проблем после Фимбулвинтера.       Но когда его сын действительно не желает общения, это и значит, что он костьми ляжет, но не даст и шанса. Теперь он это понимает. Сейчас он вообще стал очень много понимать.       Эта история тянулась довольно долго. Он многое задолжал и слишком много времени потерял, пока гнался за глупыми предположениями. Мимир, как назло, не помогал, только легко улыбался и, если бы у него были плечи, пожимал бы ими, помалкивая. Кратос чувствовал себя обескураженным от того, что никто не был готов давать ему ответы, а время все шло.       ― Время пришло!       ― Что?       ― Да что с тобой такое? Смотри, вот же они, сражайся! ― воскликнул Мимир, стоило лишь им выйти из портала. Гномы во главе с Броком держали сильф на мушке, отвлекая их, как могли, давая выиграть время для ударов Атрея.       И к Кратосу мгновенно пришли все краски, звук и понимание – на дом гномов напали сильные духи, что, по всей видимости, решили начать, как им казалось, с простых врагов, которые не смогут дать отпор. Кратос резко откинул мысли в сторону, ударяя клинками по близстоящему врагу. Глаза его заволокло злостью; он лишь чувствовал сильный ветер, ударивший его в лицо, сбивая с ног.       Двери в дом были открыты нараспашку, там виднелись ноги Лунды, что лежала оглушенная, тело которой защищал Брок. Выше, на одном из уплотнении древа, где обычно был Рататоск, висел Синдри. Кратос откинул нескольких духов, рассекая их топором, судорожно ища Атрея. У самого края находился Тюр, глаза которого горели зеленым магическим светом. Мимир охнул, подгоняя его, – по всей видимости он стал жертвой чар, когда пришел на помощь по просьбе Фрейи. Кратос рванул было к ним, когда как Тюр стоял на коленях рядом с до боли знакомым человеком, которого держал в своих руках.       Кратос даже не слышал радостный вопль духов, ощущая, как монстр внутри него поднимает голову, капая ядом.       Всё произошло быстро.       Не было времени выяснять причину встречи, потому как кровавые ошметки еле восстанавливающегося с помощью зелий Фрейера сказали многое о возможности переговоров с нападавшими. Кратос решил действовать на опережение, он оторвал плечо сильфа мужского пола, тем самым пробираясь до следующей добычи. Тюр в беспамятстве что-то тихо говорил мальчику, тесно прижимая к себе, лаской голодной змеи удерживая тонкие кисти. Сразу было видно, что сын не чувствовал своего тела или не мог ему позволить правильно функционировать.       Его расслабленная поза и лицо были полны благодушия и умиротворения, будто Тюр его близкий друг, и Кратосу не хочется думать об этом, но он думает, и ударов становится больше.       Сумев убить окруживших и защищающих Тюра существ, мужчина приблизился практически вплотную. Кратос увидел полные ненависти глаза бывшего бога войны, и ему стало немного легче дышать, прежде чем ударить того по хребту с желанием сломать позвоночник. Его потоком воздуха откинула сильфа дальше, не давая оружию коснуться заколдованного. Кратос, быстро поднявшись, смог увидеть, что одна из сильф, что ударила по нему, так похожая на приспешников Хеймдалля, уколола Атрея, после чего наконец повернула к нему голову, усмехаясь.       — У тебя даже его тело сжечь не получится, чтобы проститься, сука, — ухмыляется окровавленными губами духовница. Атрей полубезумно кричит, лишь на мгновение сосредоточив на нем взгляд.       Никогда Кратос не допускал и мысли, что потеряет вот так. Но Атрей умеет впечатлять.       За секунду до того, как Тюр, проклятый сильфой, разжимает пальцы, а сын летит без подчинения гравитации вниз с Иггдрасиль – Кратос чувствует, как у него впервые в жизни отказало сердце.                                   Зрение возвращалось быстрее, чем сознание. Атрей ломко сжал тонкие пальцы, которые гладили его по запястью, судорожно вбирая воздух.       Фрейя ласково и очень осторожно убрала мешающиеся локоны Атрея и заметно опустила напряженные плечи, спав с лица. Он ненавидел, когда ее губы опускались, а глаза переставали иметь какой-либо цвет, закрывая обзор на то, о чем она могла бы думать. Он сжал ее пальцы крепче, и она только кивнула, ласково похлопав его по локтю, оставляя одного. Откинув голову в сторону, Атрей наконец смог немного осмыслить, что происходит.       Он помнит только проникновение тонкой иглы, после чего руки стали слишком тяжелыми, а голова – пустой. Он не чувствовал силы, чужих прикосновений, и слух был нечетким. Он знал, что отец успел, только потому, как сильфа, сторожившая Тюра, скривилась и распалась. Сам Тюр огорченно, еле заметно поджал губы, и будь он хоть трижды богом войны этих земель, Атрей знает отца и его возможности.       Он лишь надеется, что дом цел после вспышки отца.       ― Ты делаешь вид, что думаешь? Выглядит правдоподобно.       Брок устало выдохнул, еле усмехнувшись. Он заглянул в комнату, куда они поместили его. Глаза Брока были ввалившиеся, а цвет лица почти чернильным. Атрей было хотел спросить, как остальные, но понял, что у него не получается. Заметив чужую заминку и ужас в глазах, Брок быстро объяснил, что все пройдет, это реакция на настойки Фрейи. Он еще немного повеселил его, рассказывая о других, но не в подробностях, помня наставления богини.        Атрей был ему благодарен, тишина его сильно пугала, но страх не отступал, а только накапливался, несмотря на присутствие гнома, пока в комнату не зашел отец.       Кратос был без верха, и его руки были замотаны – яд сильф мог оставить шрамы даже на божествах.       Атрей во все глаза смотрел на отца, чувствуя, как затягивающийся узел в груди враз расправляется, исчезая. Живой, он жив.       Кратос выглядел еще хуже Брока, глаза тусклые, борода была с одной стороны криво срезана чужим ножом, а нижняя часть штанов оставляла кровавые разводы на полу. Он быстро приблизился к постели, оттесняя Брока, аккуратно, но неумолимо коснувшись холодных тонких пальцев Атрея в поцелуе, мягко отстраняя его руку от трубки, не позволяя убрать ее. Фрейя оставила ее в его горле, через нее выкачивая яд, и Атрей инстинктивно потянулся к ней, будто, убрав ее, сможет что-то сказать отцу. Они встретились глазами, и Атрею стало только хуже.       Кратос, словно постарев еще на десяток лет, сжимал его пальцы, опустив голову, скрывая глаза, наполненные болью. На поясе не было Мимира, а Брок быстро покинул их, тихонько шепнув, чтобы мальчишка поправлялся. Отец большим пальцем гладил бумажную кожу у самого запястья своего сына и явно не хотел ничего говорить. Тишина в их отношениях давно была добрым другом, и Атрей точно не собирается ее прогонять.       Он закрыл глаза, с болью думая, что он тот еще дурак, как и говорил Мимир.       Он безумно благодарен своему верному другу, что тот не настаивал и давал ему решать самому, но сколько же он уже успел совершить, и почему все это всплывает в его голове только сейчас. Он долгое время думал о том, что ему необходимо уйти. Но уйти он не мог, боже, что бы он делал, если бы отца и вовсе не было в его жизни? Конечно, он бы не ушел. Но пытался.       Долго он ходил по Долине Великанов, бегая от Ангрбоды, что каждый раз старалась завести с ним разговор, думая, что он шел к ней. Зачем ему были ее слова, когда он не мог поговорить с тем, с кем хотел больше всего на свете?       Все началось уже очень давно. Он смотрел на отца и с каждым годом все больше видел. Кратос теплел к нему, дозволял быть рядом, прижимал к себе, трепал волосы. По ночам он сам приходил к нему в постель, желая согреть холодные лодыжки и узкую спину. Он обнимал, целовал шрамы под глазом, рассказывал истории – никогда о прошлом, но этого уже было слишком много.       Мимир видел тоже, он предупреждал, что Атрею всего на всего стоит сказать, дать знак, поговорить, но мальчишка боялся этого как огня. И потерял все.        Он ходил охотиться, воевал в чащах Мидгарда, по ночам выскальзывал из комнаты, просто, чтобы побыть наедине с ночью и может быть немного – поделиться болью с луной. Но, вот несчастье, Хати не желал его выслушивать, унося свою луну дальше по небосводу.       Он пытался потонуть в себе, рисовал краской, и все как один – наброски отца. Вот он несет его лук Коготь, чтобы починить, вот он уже сдирает кожу с оленя, а вот смотрит на него, когда Атрей читает, думая, что он не чувствует, не видит.       Кратос гладил его по голове, пропуская пальцы сквозь волосы, стоило лишь пройти мимо сына, часто спрашивал, как он справляется, не устал ли. Он все больше смотрел на него, и даже ночью, когда наступал глубокий час, Атрей чувствовал, как тот, присев рядом с кроватью, нежил его пальцы в своих, поднося близко к своим губам, согревая, после чего резко подрывался с места, направляясь к бочке на улице, в которой была дождевая вода.       Атрей не мог выносить того, как отец становился чутким, как переживал за него, как говорил с ним, как смотрел.       Потому что сам он хотел большего. Больше смешков, больше тепла в глазах, больше… прикосновений, чтобы он провел ладонью с силой, чтобы сжал, гладил, ласкал. Чтобы им было хорошо, ярко, взаправду.       Потому он бежал.       Но вот его остановка пришлась на то, чтобы лежать прямо перед отцом, раскрывшись, демонстрируя немощность, уязвимость.       ― Μικρή μου, ― шепнул отец, коснувшись сухими губами косточки на запястье, прислонившись лбом к тыльной стороне его ладони, замерев.       Атрей сильно зажмурился, тихонько выдохнув от боли, и взял все свои силы в кучу, медленно двигаясь на кровати, освобождая большую часть и так узкого пространства. Отец неотрывно смотрел на его поползновение, мгновенно помогая лечь удобней, забираясь следом, оборачивая вокруг него руки. Легонько сжал. Атрей повернулся к нему боком, ласково коснувшись мягкими губами груди отца, прямо там, где билось сердце. Закрыл глаза, не желая видеть лицо любимого человека, стараясь упасть в забытие, но, как назло, ничего не происходило, его сознание медленно плавало в болезненном мареве.       Отец долго лежал без движений, после чего устало выдохнул, наклонился и поцеловал его губы.       Атрея словно ударило разрядом Мьёльнира, так, что он быстро открыл глаза, встречаясь с тяжелым взглядом отца. Мальчишка не знал, думал ли отец, что он заснул, или нет, хотел ли, чтобы он почувствовал, узнал.       Но одно Атрей знал точно: он больше никогда не будет игнорировать советы Мимира, он больше никогда не оттолкнет отца, и он очень, очень хочет еще.       Прикрыв трепещущими ресницами синие омуты глаз, Атрей мягко потянулся к отцу, слегка приоткрыв налившиеся малиной губы, которые так и требовали большего.                     Кратос еще никогда так молниеносно не шел на поводу у Атрея.