Я живу в тени. Я хожу в крови

— Они завянут? Его голос всегда был низким, немного с хрипотцой, совершенно не подходящим к внешности. Но сейчас, глядя на Генри, всё было оправдано. Он был разбит и потерян. Они с Гермионой стояли в саду, рядом с надгробием, прямо под огромной ивой, склонившей ветви вниз; будто укутывавшей кусочек свежевскопанной земли и камня, что возвышался под ней. Гвоздики протянулись прямо до сада, сквозь ограду дома. Тянулись к той, что их так любила. Грейнджер вздохнула, взглянув на цветы у дерева. Узнала. Тот самый сорт, что она подарила Пэнси. В груди сдавило. Теперь они будут освещать это место ночью, чтобы ей не было так темно лежать здесь одной. — Нет, — ответила она, сжав кулаки. — Не завянут. Она об этом позаботилась. Гермиона встала на колени и лопаткой аккуратно разрыхлила землю, сделав неглубокую ямку. Вытянув из горшка поющую лилию, она посадила её в лунку и закопала, теперь уже голыми руками. Нежно, едва касаясь. Словно боясь нарушить покой. — Хочу, чтобы лилии пели ей… — она не смотрела на Генри, который подавил всхлип. — Надеюсь, ты не против… Генри молчал. Генри плакал без слёз. Генри умирал. Генри стоял здесь и просто смотрел. Смотрел на выгравированные строчки: «Любимая супруга. Верная подруга. Пэнси Харрингтон-Паркинсон». Всего три строчки. Так, как попросила она. Она оставила последнее слово за собой даже после смерти, написав каждому прощальное письмо. Гермиона своё ещё не читала. Она просто не могла смириться с её смертью. Не хотела ставить точку в их с Пэнси жизни. Просто-напросто боялась. Грейнджер оставила Лорда наедине с его скорбью, зашла в дом и прикрыла за собой дверь. И после этого услышала сдавленный крик Генри. Он сломался. Боже правый, так же, как и все они. Лаванда, сидящая на диване, подняла на неё голову. Казалось, она похудела. Щёки впали, а серый цвет лица не говорил ни о чём хорошем. — Иди домой, я побуду с Генри, — тихо сказала Браун. — Скоро придут Джинни и Полумна. Мы присмотрим за ним, — она глянула через плечо Гермионы, на стеклянную дверь. — Нет, это ты должна отдохнуть, ты не спала и… Лаванда поднялась на ноги. Подойдя к Гермионе, положила обе руки на её плечи и притянула к себе, крепко сжав в объятиях. Её сердце беспокойно отбивало грудь. Глаза моментально зажгло. Но чёртовых слёз не было. — В тот день, когда я пришла к тебе домой, — слова летели прямо в изгиб плеча Лаванды, и она сильнее обняла Гермиону, — вы с Пэнси плакали. Она уже тогда всё знала? Браун отстранилась. В её глазах покоились красные паутинки лопнувших капилляров и чужой смерти. Она быстро-быстро закачала головой, делая шаг назад. Гермиона слышала, как в груди подруги вновь загремели раскаты грома — нахлынувшей истерики, которую она не сдержала, и с всхлипом ответила: — Каждый раз карты показывали одно и то же. Скорую смерть, — она прислонила руку ко рту, будто сказала нечто ужасное, что и было правдой. — Пэнси каждый день приходила ко мне. Вновь и вновь раскладка будущего была одинакова. Вот тогда-то она всё и поняла. Гермиона присела на подлокотник дивана и отвела взгляд к окну, за которым в саду замершей фигурой стоял Генри, склонив голову. Боже… — Я умоляла её рассказать всем. Клянусь, — Браун заплакала. — Но она потребовала от меня молчания. Сказала, что не хочет, чтобы все знали… Я… Мерлин, Гермиона, я сожалею… Я так сожалею… Хлопок за их спинами раздался внезапно. Лаванда вздрогнула и обернулась на уже подходящую к ним Джинни. — Отведи её домой, — Гермиона отвела Поттер в сторону. — Она должна отдохнуть. Она здесь уже три дня. Джинни покивала. — Хорошо, я скоро вернусь. — Нет, — Грейнджер остановила её. — Ты тоже отдохни. Я побуду с Генри. Три дня назад они не знали о приближающемся кошмаре. О том, что будут оплакивать одну из них. Подругу, жену и одного из лучших людей. Но беда пришла, и теперь они делили её пополам. Эта потеря пожирала, откусывая по кусочку из души. Выбирала самый лучший и крала, оставляя после себя чернеющий ужас. Вот он. Ужасного вам аппетита… Задняя дверь, выходящая на террасу, распахнулась. Генри вошёл в гостиную, массируя переносицу. Девушки молча посмотрели на него, а Джинни поздоровалась. — Не нужно сидеть тут со мной как няньки, — получилось грубо. Он прокашлялся, поглядев в глаза каждой по очереди, а потом чуть мягче добавил: — Я уезжаю на работу, вы можете вернуться к семьям. Лаванда сделала шаг вперёд и коснулась его плеча. — Ты тоже наша семья, Генри… Гермиона услышала, с какой силой он сжал челюсти. Зубы скрипнули, но на лице не отобразилось ни единой эмоции. — Уверен, она написала вам о том, что за мной нужно проследить и прочее, но… Дьявол! Дайте мне вздохнуть без ваших слёз и… — он взглянул на Браун, которая от его слов отшатнулась, — и истерик! Генри обошёл их и направился к выходу, взяв с полки ключи от машины. Дверь за ним захлопнулась так громко, что чуть не вылетело стекло. Господи… Гермиона слышала, как у Браун застучали зубы. Она задрожала всем телом и, не сдержавшись, осела на пол. — Это я виновата! Я! — плача, она склонила голову к груди. — Она сказала мне молчать… Джинни тут же подлетела к ней и встала на колени рядом. Обняв Лаванду за плечи и покачивая её из стороны в сторону, она зашептала: — Тише, тише, ты не виновата… В этой светлой просторной гостиной они выглядели слишком не к месту. Три тёмных пятна, закутанных в траур. На бежевом ковре распластался подол платья Лаванды, чёрного как ночь цвета. Такого же мёртвого, как и Пэнси. Ворот водолазки стал враждебно удушающим. Гермиона просунула пальцы между кожей и тканью, оттянула его и сделала глубокий вдох. Присев рядом с Лавандой, она погладила её по волосам. Посмотрела Джинни в глаза и, не сдержавшись, отвела взгляд в сторону, потому что в отражении зрачков была не Грейнджер, а нечто напоминающее её. Убитая и разбитая. Она поцеловала Браун в макушку и сказала: — Ты не виновата. Сказала: — Не смей так думать. А у самой голос дрожал. Что бы она сделала на её месте? Зная о приближающейся смерти подруги? Остановила бы это? Попыталась бы спрятать её? Ту, которая ни за что бы не поддалась. Ту, в которой гордости было больше, чем в них всех вместе взятых. Гермиона не знала. Она правда не знала. Она старательно смотрела в окно, на покачивающиеся бутоны гвоздик на ветру — чтобы просто не смотреть в глаза Джинни и Лаванды. Чтобы не выдать то, как она сломалась. То, что сил бороться больше не осталось. Гермиона помогла поднять с пола Браун и отдала её в руки Поттер. Они аппарировали, оставив её одну. — Чёрт, — выдохнула она разодранными лёгкими. Оставаться здесь и чувствовать фантомное присутствие Пэнси было до ужаса больно. Она отправилась в мэнор, чтобы перевести дух и собраться. Попытаться. Дома оказалось пусто. Гермиона знала, что Тинки ходила за Генри по пятам, оставаясь невидимой. Этот маленький эльф не позволит Лорду оступиться — так она сказала Гермионе. Она села прямо на пол в коридоре, чувствуя лёгкий сквозняк. От этого легче. Малость, но всё же. Не так душно. Не так хочется блевать от близящегося нервного срыва. Гермиона всё ждала, когда её накроет, как мокрым покрывалом. Когда слёзы начнут бесконечно изливаться из неё, и всхлипы станут хриплыми. После похорон она всё ждала истерики. Ждала её, но было пусто. Внутри, под рёбрами — холод. Грейнджер помнила смерть Драко, помнила смерть родителей и Альбуса. Помнила, как бесконечно долго она плакала и рвала на себе волосы. Но с Пэнси… — Чёрт… Гермиона подогнула под себя ноги и услышала хруст бумаги в кармане брюк, мгновенно замерев. Письмо. Это было оно. То самое, которое она ещё не читала. Аккуратно достав конверт, она сразу увидела на нём своё имя. Почерк Паркинсон всегда был острым и размашистым. Гермионе же казалось, будто она не только вымещала через него свои большие амбиции, но и показывала трудный характер. Она позволила себе понюхать бумагу. Вдохнуть всей грудью, почувствовать запах чернил и болезненных строк, которые, она была уверена, ждали её внутри. Пальцы дрожали. И как только Гермиона увидела буквы, вся та соль, что копилась в глазах, наконец ошпарила щёки. «Салазар… Тебе я пишу последней. Чёрт возьми, откладывала как могла, потому что тебе, Грейнджер, я просто не знаю, что сказать. Это легче устно… Мне всегда было легче вслух, с разбегу, без оттяга, прямо в лоб. Но сейчас, когда я сижу в своей беседке наедине с мыслями и с тем, что должно случиться, мне вдруг становится нечего писать… Помнишь, на третьем курсе, когда я впервые назвала тебя по имени, а ты удивилась, но виду не подала, чтобы не смущать меня ещё сильнее, ты это помнишь? Чёрт… Давай и сейчас сделаем вид, что мне не страшно… Не страшно уходить и не знать, что будет после меня. Что будет с вами. С Генри, которого я люблю больше жизни. С ребятами… Мерлин, уверена, Браун не простит себе, что не рассказала вам о том, что знала о моей скорой кончине. Прошу, не ругай её. Это была моя просьба. Я просто хотела спокойно прожить отведённое мне время. Без этих сожалений в глазах и жалости. Ведь было весело, правда? Генри… Он будет храбриться. Уверена — будет. Но я знаю его слишком хорошо. Чёрт возьми, слишком… Прошу, не дай ему сделать ошибку. Не дай ему последовать за мной. Я не прощу это ни ему, ни тебе. Вы должны дальше идти по вашим бесконечным жизням, но теперь уже без меня. Генри как-то говорил мне, что время для вампира идёт совершенно по-другому. И я молюсь, чтобы после меня это время не стало для вас болезненным. Живи, Грейнджер. Дьявол… Просто живи. Верни себе ту жизнь, которую ты заслуживаешь. Верни Драко. Верни своё честное имя. Верни всё, что у тебя отобрали. Верни себе любовь и живи. Живи за всех нас. За тех, кто покинет тебя после. Живи за каждого и храни в себе нашу любовь. Пользуйся ею во благо себе. Любовь существует. Она вокруг. Она в тебе и во мне. Она в Генри. Она в Драко. Она даже в гвоздиках в саду. Она есть, и никуда не уходила. И не уйдёт после меня. Я всегда буду рядом. В твоём сердце, даже если оно не бьётся… Я люблю тебя, Грейнджер. … Каждому из вас я оставила напоминание о себе. Своё ты найдёшь в мэноре, на кухне, на верхних полках кладовки. Ну и в фотографиях, которые я так полюбила напоследок. Надеюсь, я не была такой навязчивой? Конечно, нет, ведь это же я. Знай, Грейнджер… Последние строчки я пишу улыбаясь сквозь болезненные слёзы, но, чёрт возьми, я улыбаюсь. Я благодарна тебе за все сорок лет моей жизни, в которой ты присутствовала с двенадцати, и они были самыми лучшими. Ты моя семья. Ты моя жизнь. Ты моё всё, Гермиона. Я не прощаюсь… Я говорю пока. И помни: всё будет хорошо, вот увидишь». Дышать не получалось, только задыхаться. И крика не было, только хрип. И летать Гермиона не умела, и сейчас только падала. Падала. Падала. Опять… Заскулила, как раненая собака, ведь в груди — один только вой. В груди дыра размером с Лондон. «Всё будет хорошо, вот увидишь». — Ты лжёшь! — крикнула она в стену, стискивая письмо в руках. — Как мне без тебя жить? Пэнси… Боль затопила лёгкие. Они вибрировали от каждого всхлипа. Грейнджер думала, что она спала. До сих пор. С того самого момента, когда стала бессмертной. Всё было слишком. Слишком для одного человека. Она устала быть камнем и нести этот крест. Устала, и больше сил не осталось. Все понемногу покидали её, и эта отвратительная правда била по коленям, сгибала пополам. Все говорили ей, что будет всё хорошо… Но почему это блядское «хорошо» не наступало? Будто оно бежало в противоположную сторону. Смеялось над ней, посылая ещё больше плохого. — Драко… Имя отскочило эхом от стен. Гермиона замахнулась и ударила себя по лицу. Ещё и ещё. — Драко! — выкрикнула она. — Мне больно! Мне больно! Мне боль… Она прикусила губу. Отгрызла бы её к чёрту; а браслеты на руках по прежнему молчали. Неужели он её не слышал? Не чувствовал, как ей плохо? Никто не пришёл. Никто её не слышал. Она одна. Во рту стало сухо, язык прилипал к нёбу. Гермиона поднялась на ноги и, пошатываясь, прошла на кухню. Аккуратно разгладила письмо на столе. Это всё, что от неё осталось. Несколько строк и пустое обещание. «Нет, Пэнси. Здесь ничего хорошего не будет…» Грейнджер считала себя проклятой. Она приносила одну лишь утрату. Одну лишь смерть. Ей стоило оградить себя от всех. Уберечь остальных… Она остановилась у кладовой. Здесь почти пусто, из запасов — только мука и вода. Ей не нужно зажигать свет, чтобы увидеть на верхних полках крафтовый пакет. — Акцио. Гермиона села на стул и вытащила из пакета шуршащую бумагу. И как только увидела то, что лежало на дне, она закрыла глаза, вспоминая: «Это ты, Пэнс…» «Не знала, что у маглов ещё и фигурки есть, спасибо, Гермиона!» Она оставила ей чудо-женщину… Ту, которой она сама являлась для Гермионы. Ту, чей образ воплотила не только на Хэллоуин, но и в повседневной жизни. Паркинсон была сильной. И доброй, несмотря на все её колючки. Она была самой сутью этого воплощения. Грейнджер огладила голову фигурки. Достав из пакета, она поставила её на стол перед собой, склонила голову и прошептала: — Боже, я так тебя подвела, Пэнси… Прости меня, милая… Прости меня. Гермиона подняла голову на звук хлопка, который донёсся из южной части мэнора. А затем увидела, что у двери появилась Тинки. — Я… привела его сюда. Мистер Харрингтон сам попросил. Грейнджер качнула головой и услышала, как в гостиной Генри взял из бара бокал, как поставил его на поднос и что-то в него налил. Идя к нему, уже по запаху она поняла, что он пил бурбон. Лорд залпом осушил бокал. Не поднимая головы на вошедшую Гермиону, он взял ещё один и налил теперь уже в оба. Девушка села на диван и приняла бокал, который протянул Генри, присаживаясь рядом. Напиток был налит до краёв, и дрожь в руках, её противник, расплескал немного мимо. Рядом с ней лежал раскрытый альбом. С фотографии смотрела Пэнси, обнимающая Гермиону, и лишь губами проговаривала: «Я люблю тебя». Тишину разбили шумные глотки. Агрессивные и злые. Она была уверена, что будь в бокале лёд, он и его бы сгрыз вместе с дном из разбитого стекла. — Оставил дела секретарю, — на выдохе сказал Генри. — Взял отпуск… Гермиона призвала бутылку и, взмахнув палочкой ещё раз, снова наполнила бокалы. Разговор предстоял больной и насильственный для обоих. — Это я виновата во всём, — она посмотрела перед собой. И готова была смотреть куда угодно, но не на него. — Я не должна была оставлять её одну в такое время. Я не знала, что Блоуди… — Замолчи, — вырвал он из себя и горько усмехнулся. Гермиона не выдержала. Повернув голову влево, она с непониманием посмотрела Генри в глаза. — Если ты решила искать виновных, то вини меня. Она с силой сжала бокал, чувствуя — ещё немного, и разобьёт его к чертям. — Я тот, кто начал цепочку этих событий, — глоток, а за ним ещё один. Его губы дрожали. — Я начал это сам… сто лет назад, когда решил познакомиться с новообращённым вампиром Драко Малфоем. Я написал ему письмо и предложил встретиться. Я помог ему, и мы могли бы разойтись, но мне этого не хотелось. Я нашёл друга. Лорд наконец посмотрел на Гермиону. Его брови сломались в болезненной гримасе, и он прикрыл глаза. — Я виновен во всём. Не напиши я тогда Драко, то не познакомился бы с тобой и Пэнси. Чёрт возьми… Он заплакал. Боже. Харрингтон заплакал навзрыд. Как маленький мальчишка, с дрожащими плечами и пальцами, неловко смахивающими слёзы. Она не выдержала. — Тише… — Гермиона быстро поставила стакан и обняла его, так крепко, как смогла. Так сильно, как хотела бы, чтобы обняли её. — Тише… Они тонули в скорби. На этом клочке дивана они тонули вместе, позволяя себе выплеснуть всё, что было внутри. А внутри — сплошь открытые раны, и не существовало таких ниток, которые зашили бы эти дыры. Латать без толку, боль как кровь — просочится сквозь трещины и выльется наружу, испачкав всё вокруг. «Всё будет хорошо…»

***

Утром прилетел Гарри. Уже по его лицу Гермиона поняла, что никаких новостей не было. — Её ищут все ведомства министерств, — ровно проговорил он. — Верховные тоже занимаются поисками. Уверен, она прячется. Но я обещаю тебе, мы найдём её и… — И я убью её сама, — Гермиона повела плечом. Она копила в себе злобу. Когда они вновь столкнутся с красной ведьмой, у неё будет достаточно ярости, чтобы расщепить эту тварь на долбанные атомы. — Что насчёт… Она не закончила. Не было смысла. Очевидно, о ком она интересовалась. Гарри молчал. Глянув на неё из-под нахмуренных бровей, он отрицательно покачал головой. О Драко не было новостей уже пятый день. Сто двадцать часов и сорок секунд о нём ничего неизвестно. Грейнджер считала. Она правда считала, смотрела на часы и следила за секундной стрелкой, каждые пять минут вновь и вновь пытаясь до него докричаться. — Где Генри? Я заходил к нему час назад… — Во Франции, улетел ночью, — ответила она, вспомнив, как Лорд говорил ей, что ему невыносимо сейчас быть в их с Пэнси доме, чувствовать её запах. Говорил о том, что ему до сих пор казалось её присутствие. Вот он, спускается вниз, думая, что жена сидит за столом и что-то читает, попивая из бокала вино. Но на её месте была лишь пустота. Генри убедил Гермиону, что ей не стоило за него переживать. Ему нужно было время. Тинки полетела с ним. Он об этом не знал и не догадывался. Эльф сама проявила инициативу, а Грейнджер не стала переубеждать. — Уверяю тебя, Гермиона, мы делаем всё, чтобы найти её и… Он замолчал, повернув голову в сторону окна, откуда проник патронус-волк. Гермиона сжала палочку, потому что никому из знакомых он не принадлежал. Как только зазвучал голос, Грейнджер поняла: Блоуди нашла её сама. — Сочувствую твоей утрате, — со смехом, от которого стыло в жилах, волк оскалился. — Что ж, я дала тебе время погрустить. Настало время поквитаться, не так ли? Жду тебя на площади перед министерством. И предупреждаю: лучше сразу стреляй, а иначе я вновь кого-то убью… — Акцио, мантия! — заорала Гермиона, и уже через мгновение натянула бархатную ткань на плечи. Гарри поймал её за руку. — Постой, это может быть ловушка! Я позову авроров, и… — Что человек сделает против бессмертного? Даже ваши заклятия бесполезны! Не лезь, Гарри. Я не хочу потерять и тебя! Она поймала в его взгляде полное несогласие. Но Поттер не успел ничего ответить, Гермиона аппарировала прямо на площадь. Люди сновали туда-сюда, в основном ничего не подозревающие маглы. Гермиона чувствовала, как в ней зарождалось пламя. Чувствовала гнев. Блоуди чётко дала понять, что не стоило медлить. Гермиона не могла позволить себе ещё чью-то смерть. Но, чёрт возьми, здесь так много народа. Невинных людей. Позади вдруг послышались хлопки. Обернувшись, она поняла, что Гарри её не послушался. Всем стало плевать на конспирацию. Она услышала, как авроры начали применять обливиэйт к прохожим, увидевшим магию. И как кто-то из них закричал: — Бомба! Здесь бомба! Народ разбегался врассыпную. Крики давили на перепонки. Гермиона шла вперёд, не обращая внимания на грубые толчки плечами случайно налетавших на неё маглов. И как только она увидела нечто яркое, нечто так напоминающее кроваво-красное месиво, палочка уже была направлена в сторону Блоуди, которая тоже стояла с вытянутой рукой и сжимала в ней древко. Ведьма улыбалась. Но всё было как-то искусственно, ложно. Ни грамма эмоций на лице — лишь уродливая улыбка, обрамленная красной помадой. Она не услышала, как Гарри что-то крикнул за её спиной. Грейнджер оскалила клыки и уже вычертила руну. И как только из горла вырвалось убивающее, такое сильное, что осветило улицу ярчайшей вспышкой, начался ад. Луч пронзил Блоуди, и она упала навзничь. Не рассыпалась, а просто упала. Раздался смех. Он заползал в уши со всех сторон. Когда авроры окружили тело, появился дым от произнесённого верховной заклятия. Всю площадь сковало туманом, тёмным, почти чёрным, не дающим увидеть и на пару метров вперёд. — Ты промахнулась, Гермиона! — выкрикнула Блоуди. И вновь послышался смех откуда-то слева. В голове гремели слова Пэнси, её «всё будет хорошо». В голове тлели вековые деревья, вместе с её душой. Гермиона жаждала мести. Она хотела высвободить из себя ярость. Вспоминала моменты их с Паркинсон жизни. Вспоминала её свадьбу, вспоминала смех и их первую встречу. Дьявол… Перед глазами подруга, за которую она хотела отомстить. В ней словно включился какой-то дополнительный мотор, отвечающий за деформированное чувство ненависти. Включился — и будто мощный поток адреналина тысячами посылал в тело разряды. Зрение успело зацепить красное пятно где-то сбоку, в нескольких метрах от неё, и Грейнджер выстрелила. — Муэрто мортем! Кто-то упал. — Мерлин, ты опять не попала! Твоя подруга поэтому и умерла… Она заорала. Пелена ярости и неконтролируемой злобы выворачивала внутренности, ломала кости. Гермиона огляделась по сторонам, и когда вновь заметила нечто красное, выстрелила не задумываясь. — Гермиона! Нет! — закричал Гарри. И в этом крике не было ничего хорошего. Ей стало страшно. А потом всё произошло быстро. Проползло мимо ушей, зрения, сознания. События быстро мелькали одно за другим, но Гермиона наблюдала за ними словно в замедленной съёмке: как исчез голос Блоуди, как рассеялся туман, как на асфальте распростёрлись три тела в красной одежде. И как эти тела трансформировались в настоящее… живое. Живое, которое она только что убила. Господи… Эти люди были под оборотным. Её начало трясти. Она смотрела огромными глазами на Гарри, который, сидя на корточках у одного из тел, проверял пульс. И когда он поднял на неё взгляд, Грейнджер поняла, блядство, слишком поздно поняла, что это была ловушка, о которой он и говорил… Кто-то выхватил из рук палочку, а она даже не сопротивлялась. Она шагала вперёд, глядя прямо на мёртвого взрослого мужчину с открытыми глазами. Но жизни в нём больше не было. — Я убила человека… — она посмотрела по сторонам и заметила ещё один труп, молодую девушку. Чуть дальше — ещё одна. — Они были под оборотным? Гарри… Скажи мне, что я не убила людей… — её трясло. Вокруг шумели всё прибывающие на площадь авроры. — Гарри, скажи, что я не убила человека! Гарри! Но друг молчал, отвернув от неё голову. Она услышала его досадное ругательство. Господи боже. Она всё поняла. Гермиона только что убила троих людей. Она только что лишила жизни невинных… «Пэнси, господи… Где же твоё обещание, что всё будет хорошо? Всё рушится…» — Гермиона Грейнджер, вы арестованы, — кто-то сковал ей руки. — Вы имеете право… Невилл сбросил с неё верёвки и выхватил подругу из рук американского аврора. — Годрик! Она никуда не денется! — его голос был охрипшим. Его голос был злым. — Невилл, я только что уб… — она не могла произнести это вслух. Просто не могла этого осознать. Долгопупс отвёл её в сторону, мимо десятков прибывших волшебников, и усадил на бортик. Он что-то говорил… Но Грейнджер ничего не понимала. Она просто смотрела на три фигуры, лежащие на асфальте. Её пробрало. Страхом, животным ужасом. Она только что убила людей.

***

Она опять здесь, в этой кованой клетке метр на метр. В суде столько волшебников, что большинство стояли плотно даже в проходах. Щёлканье камер и нескончаемые разговоры смешивались в нечто непонятное, но Гермиона и не прислушивалась, глядя в пол. Сегодня третий день слушания по её делу. Третий день, отведённый на защиту. Здесь все. Даже Генри, которого провела Тинки. Он пытался привлечь к себе внимание, выкрикивая имя Гермионы, но ей даже смотреть на родных не хотелось. Те люди, которых она убила, действительно оказались под оборотным. Блоуди, оглушив первого мужчину, поставила его в позу прямо на площади. Удачно сплела ловушку, как паук, оставив липкую паутину, в которую и вляпалась Грейнджер. Когда начался туман, верховная аппарировала вновь, уже с новой девушкой, а потом снова. Все они оказались маглами. Первого, мужчину, звали Дьюком Меркьюри. Ему было сорок три года, он работал менеджером в телевизионной компании. У него остались жена и трое детей. Две молодые девушки оказались сёстрами и учились в медицинском. Им было двадцать три и двадцать четыре года. Их звали Сьюзен и Маргарет Грей. У них были семьи. У них была жизнь… У Гермионы больше не осталось инстинкта самосохранения. Ей хотелось умереть, оказаться на месте этих трёх невинных душ. На месте Пэнси. Навести бы на себя палочку и прошептать убивающее, чтобы всё закончилось. Чтобы ад отпустил её. И чтобы больше не болело. Жажда сковывала горло, но даже она не была так отвратительна, как Грейнджер сама себе. Стать убийцей за считанные секунды. Стать той, кого она презирала. Ей этого не хотелось. Смотреть в глаза здесь присутствующих — стыдно. Слышать от них оправданные ругательства в её сторону — не так больно. Больнее понимать, что исправить случившееся она не в силах. Удар молотка привлёк внимание. Разговоры затихли, когда заговорил судья. Гермиона знала эту женщину. Она много лет трудилась на благо министерства и теперь была назначена судьёй по её делу. Шарлотта Эрсард была строга, но справедлива. — Выслушаем защиту! — судья посмотрела на Гарри, который спускался с трибуны, с силой расталкивая всех. Он подошёл к клетке, просунул руку внутрь и задел плечо Гермионы. Поднявшийся шёпот в зале дал понять — его жест не одобрили. — Ты как? — спросил он. «Отвратительно». — Мистер Поттер. Вы можете начинать. Гарри прокашлялся. Выудив палочкой воспоминание из своей головы, он забросил его в судейский омут памяти. Перед всеми предстала картина, случившаяся днями ранее. — Гермиона не знала, что эти люди были под оборотным… Шарлотта перебила его. — Это понятно, мистер Поттер. Мисс Грейнджер не знала об этом в начале, когда только прибыла на площадь. Она ударила некую Блоуди заклятием, но почему не остановилась, когда поняла, что тело предполагаемого вампира не рассыпалось в пепел? И сделала это ещё два раза. Напряжение росло. Гермиона не хотела видеть воспоминания Гарри. Не хотела видеть себя со стороны, как она хладнокровно убивала людей. — Обстоятельства сложились не в нашу пользу, — Гарри прошёл к судейской трибуне. — Был туман, и невозможно было определить местонахождение красной ведьмы. Были слышны лишь хлопки аппарации. Гермиона стреляла туда, где появлялась Блоуди. Судья нахмурилась. — Если я не ошибаюсь, у вампиров сверхслух и реакция. Как мисс Грейнджер могла не определить, что перед ней находился человек, у которого билось сердце? — Нас было на площади больше десяти человек! — выкрикнул он. — Мы были со всех сторон! Гермиона подняла голову. Веки были тяжёлыми, но она увидела в первых рядах Джинни и Полумну, которые, заметив её взгляд, мягко улыбнулись. Во втором ряду сидели Рон с Лавандой, Генри и Невилл. — Гермиона… Она посмотрела на Харрингтона, который тихо позвал её. В глазах сожаление, слишком громоздкое для неё. Слишком пощёчиной в душу. Ей больно. Надоело. Хватит… Люди в зале замерли серыми размазанными тенями, а шёпот, ранящий мозг, больше не сотрясал кости. Друзья были напуганы, а кто-то ждал, когда Гермиону растерзают и распнут. Все ожидали каких-либо действий. Ей не было оправдания. Судья права. Она должна была услышать сердца этих невинных, но была слишком поглощена ненавистью, которую срывала в ярость, и не обратила внимания на то, что могло бы спасти чужие жизни. Она монстр. Она им стала уже давно. Теперь по-настоящему… — Миссис Эрсард, — Грейнджер перевела взгляд на судью. — У меня есть право на последнее слово? Гарри подошёл к решётке, с волнением оглядывая её. — Гермиона, ещё не закончили с защитой! Но она замотала головой. В зале практически все смотрели на неё по-волчьи, мол — «все вампиры убийцы». И как будто бы где-то среди шёпота, среди слогов и звуков, затерялось жирное «умри». Она правда этого хотела. — Гермиона, Гарри прав. Ещё не время для последнего слова, — Кингсли, плюнув на правила, вышел в центр зала и встал рядом с Поттером. «Умри». — Я согласна с обвинениями. Воздух пропитался запахом уродливого триумфа всех «доброжелателей». Они свистели и радовались. Кто-то выкрикнул: — Убийца! В Азкабан! Судья призвала к тишине. Получилось только со второй попытки. — Я согласна с обвинениями и готова понести наказание. Все должны расплачиваться за свои грехи, и она в том числе. Гермиона не смотрела на Гарри, который вплотную подошёл к клетке и пытался её вразумить. Гермиона не смотрела на него. Пыталась не слушать друзей. Не слушать плач Лаванды и ругательства Генри. Она правда пыталась. Сил не было. Они иссякли. Её глаза были на мокром месте, когда зачитывали приговор, но слёзы так и не скатились, будто Гермиона им запретила. Она была пуста. Казалось, уже так давно, что и не помнила, когда это началось. Чёрная полоса в её жизни затянулась, и ей не было конца. С учётом того, что Грейнджер была бессмертна, ей вынесли срок в долгих три века в Азкабане. Три века за три жизни. Гермиона промолчала, когда судья предложила ей произнести полноценное последнее слово. Она промолчала, потому что в горле стоял уже не ком, а настоящая вязь из тухлой грязи, ненависти и прошлого. Из своей собственной слабости и невозможности её побороть. Её уводили под бурные аплодисменты, позволив попрощаться с друзьями. Её терзали крепкие объятия подруг. Их слёзы впитывались в тюремную робу, а слова больно ранили душу. — Мы всё исправим! Слышишь? — Гарри не подпускал репортёров, крича ей в спину. — Я найду новые доказательства! Я что-нибудь придумаю! «Поздно, Гарри… Слишком поздно». Когда она села в карету, запряжённую фестралами, всё наконец утихло. Невиллу и Гарри не позволили её сопроводить, посчитав, что они помогут ей сбежать. Палочка осталась у Кингсли. Она надеялась, что он уничтожит её сразу же. Альбус даровал её Гермионе не для того, чтобы убивать невинных. Только не для этого… Она его подвела, как и подвела родных. Подвела Пэнси. Подвела Драко. Гермиона летела над Лондоном и думала, что таким красивым она никогда его не видела. Было, как назло, солнечно. Вот только внутри у неё были дожди. Когда через несколько часов пути карета остановилась, зависнув в воздухе, два аврора, сидящих напротив, переглянулись, посмотрев в окно. Картина изменилась. Сейчас под ними бушевал океан. Гермиона прекрасно слышала, как волны разбивались о скалы. Даже температура воздуха здесь была ниже на несколько градусов. — Нужно дождаться отлива, — сказал один из них и кивнул в сторону Гермионы. — Эту тварь нельзя с остальными. Сожрёт… Грейнджер нахмурилась, ничего не поняв. Через полчаса, когда они начали снижаться, верёвки крепче окутали тело. Аврор резко схватил её за волосы и оттянул голову назад. — Если выкинешь что-то, я закую тебя в мрамор… Гермиона услышала скрип разъезжающихся каменных ворот. Она слышала об этом. Единственный вход в тюрьму, в самое ужасное место на свете, где гнилых душ на квадратный метр гораздо больше, чем две. Её транспортировали левитацией, надев мешок на голову. Не церемонились. Позволяли ударяться головой об углы и смеялись. Уродствовали над ней как могли. Звук сотен бьющихся сердец влился в уши. Заключённые кричали и вопили. Грейнджер даже слышала дементоров — их шуршащие в воздухе мантии. И вдруг все звуки начали отдаляться, уплывали всё выше и выше. Они спускались куда-то вниз. Когда её кинули на мокрый пол, не забыв плюнуть под ноги, каменная стена закрылась, а верёвки с тела исчезли. Она сняла с головы мешок и огляделась по сторонам. Три метра на два. Немного для одного, кому предстояло провести здесь триста лет. В стене было небольшое окно, но за ним виднелись плотно прилегающие к решётке скалы. Это был подвал. Гермиона забралась на небрежно кинутый матрас, полностью пропитавшийся солёной морской водой. Вот зачем ждали отлив… Чёрт возьми, через несколько часов здесь, в камере, будет вода… Она сглотнула. Наверное, так и должно было быть. Верно? Для убийцы — самое отвратительное место. Шорох привлек её внимание. Только сейчас Гермиона заметила в стене напротив небольшое оконце, ведущее в соседнюю камеру. В нём вдруг мелькнуло перепачканное грязью лицо. Гермиона зарычала и почувствовала, как удлинились клыки, когда на неё посмотрели два светящихся зрачка. Мерзкий голос произнёс: — Ну вот мы опять встретились, красавица…