На обломках разваленных стен

      Стук его новеньких армейских сапог эхом отдавался от серых стен, что окружали его с четырех сторон. Морис все еще не мог привыкнуть к длинным коридорам, в которых легко было потерять себя, к гнетущим стенам, похлеще тех огромных, оставшихся лишь воспоминаниями, к устрашающей тишине, что ночами гуляла в штабе, а, в особенности, к вечной молчаливости своего напарника Ансельма Хармана. Он шел рядом все с тем же равнодушным лицом, заведя руки за спину и сжимая в руках отчет о том, что им удалось раздобыть относительно задания, которое было им поручено. Морис, в отличие от толстокожего Ансельма, очень нервничал, кусая губы и взволнованно сжимая руки, время от времени вытирая их о жесткую ткань своего сюртука, чтобы не прослыть в глазах боевых товарищей полным болваном. Руки потели, выдавая в нем зеленого и неопытного юнца, который лишь недавно вступил в ряды солдат. Чего уж говорить о руках, если весь он потел от волнения и нервов, ощущая, как капля за каплей наполняется влагой воротник его выглаженной с утра пораньше рубашки. Он был одет с иголочки, сверкая своими вычищенными сапогами, выглаженной рубашечкой и новеньким сюртуком, недавно выданным в честь поступления в отряд, с нашитым знаком, вселяющим в Мориса гордость и небывалую радость. Ему недавно исполнилось пятнадцать, но он с особой, скрытой гордостью подмечал, что был куда ловчее, умнее, да и многословнее своего старшего товарища, нелюдимого и замкнутого Ансельма, которому было восемнадцать. Это не могло не радовать. Морис был уверен: будь родители живы, они бы за него порадовались, ну, а пока следовало отбросить всякую грусть, потому что ему еще следовало позаботиться о своих старших сестрах, взваливая на свои юные плечи всю ответственность за их маленькую семью.       Ансельм все продолжал молчать. Пару раз Морис пытался вовлечь того в разговор, но его усилия не увенчались успехом. На вопросы о самочувствии, погоде и прочей бурде Ансельм отвечал короткими, сухими фразами — четко и лаконично, ни словом больше, ни словом меньше. Морис пытался выведать у него что-нибудь относительно личное, стараясь узнать о нем больше — о том, что у Ансельма есть мать и младший брат, о которых он заботится, а отца и старших братьев съел семиметровый титан, оставив лишь руки и несколько пальцев — он знал и так.       Все это Морис выведал из его личного дела, попавшего в его руки по чистой случайности. Но сам Ансельм молчал, толсто намекая на крайнее раздражение от вмешательства в свою личную жизнь, касающуюся исключительно его самого. Морис, однако, попыток не терял, несмотря на то, что его напарник не был расположен по отношению к нему столь же радужно. Парень не хотел последующие дни проводить во всё той же угнетающей атмосфере, что и ранее. Говорить словно со стеной было ужасно неприятно, и его радовали даже те несколько слов, что он мог услышать в моменты, когда настроение у Ансельма, кажется, было куда более настроенным на разговоры, чем обычно. Но таких моментов было очень мало. Морис мог даже сказать сколько именно. Девять раз за последние три недели, что их поставили в напарники. Для Мориса, окруженного в кадетском училище любопытными и веселыми друзьями, неразговорчивый социофоб Ансельм Харман был подобен диковинке, хотя, если учитывать его прошлое, не удивительно, почему он таким стал.       И все же, Морис не мог не поразиться тому, насколько Ансельм был уравновешен и спокоен. Ни единый мускул на его лице не выдавал того, что он тоже волнуется. Ансельм видел Этого легендарного человека лишь раз, в день посвящения, и, как и сам Морис, не остался равнодушным после речи знаменитого Командора. Однако теперь им предстояло лично познакомиться с самим Армином Арлертом, и Ансельм был похож на вялую рыбу, холодную и равнодушную ко всему. Морис себе места не мог найти, ведь он все ждал возвращения Командора из Митры, куда тот направился две недели назад из-за вопросов повторного финансирования долгосрочной поездки Капитана Аккерман за море, в бывшие земли Средиземновосточного Альянса. И он ощущал, что с каждым шагом приближалось неминуемое, а он растерял весь запас слов. Морис даже украдкой поглядывал на отчет, словно на своего злейшего врага.       Наконец, еще несколько коридоров остались позади, и солдатская нога ступила на покрытый жестким, коричневым ковром, пол. Морис старался унять бешеный стук сердца, пытаясь взять себя в руки. Ансельм все так же походил на статую, и если бы он остановился, то не составило бы труда спутать его с каменным изваянием.       Когда широкая спина товарища затормозила, Морис лишь недоуменно взглянул на гордо распростёртые на его спине крылья свободы, а потом перевел не менее недоуменный взгляд на дверь. Слишком поздно завороженный и испуганный, ощущающий мандраж, Морис понял, что на него недовольно взирают две пары глаз. У дверей стояли двое юношей, глядя на него, как на глупого недоумка и болвана, и Морису стало стыдно, а главное настолько, что его щеки и шея порозовели в мгновение ока, выдавая его с потрохами. Он потупил взгляд, понимая, как нелепо со стороны он выглядит: зеленый, едва выпустившийся кадет, и, несмотря даже на третье место среди десяти лучших, он все равно чувствовал себя крайне слабым по сравнению со всеми остальными.       — Добрый день. — тем временем послышался голос Ансельма — спокойный, не выдающий ни капли смущения или волнения, — Мы по приказу Капитана Ханца. Нам поручено передать отчет лично в руки Командору Армину.       Один из парней, казавшийся не старше самого Ансельма пристально вгляделся в его лицо, а после кивнул своему напарнику.       — Имя! — потребовал второй, куда более высокий, чем первый, с зачесанными назад рыжими волосами и грозным лицом. Морис едва ли дышал ему в пупок. Ансельм лишь внимательно и напряженно глядел на них в ответ.       — Морис Корбл!       Едва ли его крик сошел бы за простое и лаконичное приветствие, но Морис и сам подивился тому, насколько уверенным был его голос, полный решимости довести все до конца. С огромной гордостью за самого себя, он также подумал, что голос не выдал его волнения и напряженности. Парни оглядели их еще раз с головы до ног, а после, в глазах того, что был пониже и говорил первым, вдруг промелькнул интерес.       — А ты? — задал он вопрос, глядя на Ансельма. — Кажешься, знакомым.       Ансельм взглянул на него равнодушно, и едва заметно вздохнул, то ли от накатившей скуки от этого дотошного разговора, хотя они едва ли парой-тройкой фраз перекинулись, то ли от того, что он, в отличии от солдата, впервые видел его лицо.       — Ансельм Харман.       Парни переглянулись между собой, глядя то на Ансельма, то друг на друга, словно мысленно переговариваясь. Морис не знал причину такого внезапного молчания со стороны разведчиков, однако додумать им на дали. Ансельм прервал их, вынуждая вновь взглянуть на них и напомнил цель визита. Его, однако, все равно продолжали пристально разглядывать, словно пытаясь вспомнить, где ранее они его видели, и после еще нескольких секунд затяжной тишины первый солдат буквально ударил себя по лбу и с улыбкой посмотрел на Ансельма, словно на старого знакомого.       — Ты сын пекаря Хармана? Из Гермины? — спросил он, и, внимательно глядевший на Ансельма Морис, мог поклясться, что тот едва вздрогнул, словно ожидал удара со всех сторон, но не отсюда. Однако он мгновенно взял себя в руки, и ответил, тихо и холодно.       — Да.       Солдат улыбнулся еще шире, а потом внезапно похлопал его по плечу, словно старого доброго знакомого, и улыбка его была теплая, словно он был рад увидеться спустя столько лет.       — Рад тебя видеть, Ансельм, — проговорил он, — Я — Клеменс! Моя семья знала твою семью! Я часто захаживал в пекарню. Как там старина Мел? Женился, наверное, уже? На Катарине хоть? Он все ухлестывал за ней, сколько я себя помню, — в голосе солдата прозвучали веселые нотки, и было видно, как ностальгия накрыла его с головой. Чего нельзя было сказать об Ансельме.       Он напряженно глядел в ответ на Клеменса. Мелвор — Мел — был его старшим братом. Морис знал, что его съел титан, а потому этот вопрос показался ему крайне болезненным, особенно для Ансельма, который теперь был главным в семье. Младшего брата, которому было семь, нельзя было таковым назвать. Потерявший отца и мать, Морис знал, каково это — терять родных и близких сердцу людей. Весь Парадиз знал об этом не понаслышке.       На реплику солдата Ансельм никак не ответил, лишь сжал кулаки и молчал на протяжении нескольких секунд. Морис видел, каким напряженным он был, словно тетива лука, замершая перед выстрелом. Но потом он посмотрел Клеменсу в глаза и ответил, и голос его был холодным, напряженным и равнодушным. Морис понял, что больше всего на свете Ансельм не любил, когда вспоминали его семью, пусть даже это и был старый добрый знакомый, который не думал ничего плохого.       — Мелвор мертв. Его сожрал титан.       Его ответ поверг Клеменса в шок. Тот посмотрел на него выпученными глазами, словно не верил его словам, а потом закусил губу и опустил голову. Морису показалось, что тот вспомнил в каком мире он жил, и вспомнил те несколько лет, когда они были кормом для мерзких и отвратительных титанов. Теперь угроза стать обедом для этих тварей миновала, и хоть Морис и не знал всех подробностей, он с удовольствием жил в неведении, не желая вспоминать тот зловещий голос, что звучал в голове, когда стены рухнули, открывая взору дали, ранее невиданные глазом.       — Мне жаль, — услышал он, выплывая из своих воспоминаний. Клеменс выглядел крайне пристыженным и грустным. Морис подумал, что, возможно, они с братом Ансельма были хорошими друзьями, раз его судьба так поразила Клеменса. Не дожидаясь, когда тот оправится от услышанного, Ансельм вновь повторил свой вопрос, и второй солдат, представившийся Людвигом, наконец, пропустил их, кажется, уже оповестив Командора о том, что с ним ждут встречи два новоявленных солдата.       Дверь перед ними отворилась, и из-за спины Ансельма Морис ничего не увидел, лишь крылья свободы, сверкающие перед глазами. Он все хотел вырваться вперед, но Ансельм был спокоен, как удав, и так и не сдвинулся с места, когда тот попытался его оттолкнуть. Морис потерял дар речи, едва переступил порог кабинета Главнокомандующего. Высокий, великолепно сложенный, даже слегка худощавый мужчина стоял у своего стола, разглядывая какие-то документы. Выбритый затылок резко контрастировал с копной пшеничных волос, слегка растрепанных и развевающихся от дуновений ветра из распахнутого окна. Его добрые голубые, словно небо над головой, глаза посмотрели на них, заставляя Мориса и даже Ансельма, едва вздрогнуть. С недавнего времени разведчики носили в штабе старую униформу, и предпочитали ее в будние, не обремененные поездками, дни. Новые, более усовершенствованные костюмы разведчики использовали во время долгих экспедиций в нынче пустующие континенты, когда приходилось использовать УПМ. Морис подумал, что в своей форме он выглядит нелепо, как впрочем и Ансельм. Хоть разница в возрасте у него и Командора была лишь в три года, второй смотрелся в темных штанах и куртке поверх рубашки так, словно был создан для того, чтобы носить форму военного.       Он им тепло улыбнулся, откладывая документы, которые ранее держал в руках, и обошел стол, встав перед ними.       — Морис, Ансельм, рад знакомству с вами.       Когда Морис заметил протянутую руку, то несколько секунд пялился на нее так, будто руку протягивал не Командор Армин, а десятиметровый титан, улыбаясь своим отвратительным ртом. Морис не мог поверить, что теперь он служит под началом этого невероятного человека, что теперь может с гордостью сказать, что он лично знаком с самим Армином Арлертом. Однако он пришел в себя, лишь когда Ансельм пихнул его в бок, намекая тем самым на то, что это — верх неприличия, заставлять Командора ждать с протянутой рукой.       Морис покраснел с головы до пят, понимая, как нелепо он сейчас выглядел, и поспешил пожать руку, вцепившись в нее своими обеими. Командор тепло улыбнулся ему, никоим образом не показывая, что его это повеселило, хотя, возможно, так оно и было. В голубых глазах Главнокомандующего Морис заметил странное — словно он его понимал и принимал его растерянность и неверие.       — Честь имею! — едва ли не прокричал Морис, отчаянно краснея и отдавая честь, — Я — Морис Корбл, сэр! Служу во славу человечества!       С лица Командора не сходила улыбка.       Морис все никак не мог нарадоваться, что лично встретился с этим невероятным человеком. Сестры умрут от зависти, когда узнают. Морис всегда мечтал об этом. Навряд ли у него был иной путь. Не после той знаменитой речи Командора по окончанию битвы и Дрожи Земли. Он тогда даже мертвых заставил растрогаться — по-иному Морис и думать не смел.       Ансельм протянул ему отчет все с тем же безразличием и равнодушием, и Морис никак не мог понять того, как он мог так мастерски владеть собой.       — Капитан Ханц также просил передать, что отчет об экспедиции пятьдесят шестого отряда доставит вам лично. Он бы хотел переговорить с вами относительно намечающейся экспедиции Капитана Аккерман, сэр. Он мог бы зайти сегодня к вечеру?       Разглядывая отчет и быстро пробегаясь по нему глазами, Командор положил его на стол, ближе к огромной стопке бумаг, которыми тот и так был завален. Он кивнул, отходя от них и направляясь к книжной полке, что была слева, держа руки за спиной.       — Я буду ждать его к шести, — ответил он Ансельму. Морис чувствовал себя крайне ничтожным теперь, когда всю беседу с Командором вел занудный Ансельм. Хотел бы и он выглядеть в глазах Командора таким же компетентным воином, как и его скучный напарник, но тот забрал себе все лавры.       Дверь открылась, и Морис подивился тому, кто настолько нагл и беспечен, что смел врываться в кабинет без стука. Вошел высокий мужчина, в характерной форме Разведотряда, со строгим и грозным лицом, с кажущимися злобными карими глазами и светлыми-светлыми каштановыми волосами, из-за чего те казались едва ли не розовыми. Командор радостно улыбнулся, уже не той теплой и тоскливой улыбкой, с которой он смотрел на них, словно видел в них кого-то другого — возможно, давно погибших, потерянных товарищей, которых забрала судьба.       — Командор Армин! — воскликнул тот с улыбкой, скорее больше насмешливо, чем официально.       Главнокомандующий оторвался от своего места и подошел к мужчине, и они крепко обнялись, словно не виделись целую вечность. Похлопав по плечу друг друга, они улыбнулись, и наконец, до Мориса дошло, кем был этот грозный мужчина, которого, как он вспомнил немногим ранее, он видел на посвящении.       — Честь имею, Капитан Жан! — вновь воскликнул Морис. Тот перевел на него удивленный взгляд, а потом взглянул на Ансельма. Тот коротко представился, отдавая честь не столь пылко и волнительно, как сделал это Морис. Капитан Кирштайн смотрел на них с доброй усмешкой, смешанной с тоской, ровно так же, как и Командор несколькими минутами ранее.       — Ну и буйные солдаты к нам примкнули! — проговорил он. Морис счастливо улыбнулся, понимая, что произвел, определенно, хорошее впечатление       — Ты вернулся, — скорее утверждая, сказал Командор, проходя к своему столу. Осторожно присев, он взглянул на всех присутствующих, словно приглашая их занять место на диване. Грациозность и легкость его движений поразила Мориса до глубины души, а то, каким тихим и спокойным, но одновременно твердым голосом он говорил, заставляло кровь в жилах Мориса благоговейно застывать.       Капитан Жан подозрительно поглядел на них, после переводя взгляд на Командора, говоря с ним о чем-то, о чем солдаты понятия не имели. Тем не менее, когда Капитан Кирштайн настоял на том, чтобы они покинули кабинет, Командор взглянул на них и, возможно, заметив их помрачневшие в миг лица, снисходительно улыбнулся, кивнув Капитану.       — Можешь говорить при них, Жан. В конце концов, они — часть Разведкорпуса и наши новые товарищи.       Капитан Жан некоторое время не сводил с них пристального взгляда, заставляя Мориса судорожно нервничать всякий раз, когда он ловил на себе его взгляд. Что такого нужно было обсудить этим двоим, что Капитан Жан шел против приказа Командора и не хотел открывать рот в присутствии посторонних? Но слова Главнокомандующего вселили в Мориса уверенность, и он гордо выпрямился, встречая маленькие и злобные глаза Капитана Жана, однако и нескольких секунд против них в зрительном поединке выдержать не смог. В итоге он, покрасневший и пристыженный, низко опустил голову. Морис лишь хотел быстрее стать тем, кто подставит плечо этим легендарным воинам, тем, кому они доверят секреты и важные миссии.       По лицу Капитана Жана, даже после длительного пристального осмотра новичков, было видно, что идеи Командора оставить их здесь, он не одобрял.       — И все же я настаиваю, чтобы мы поговорили наедине, Армин, — твердым голосом сказал Капитан, стоя на своем. Удивленно глядя на него, Командор, кажется, раздумывал о том, что такого важного имелось на повестке дня, раз Капитан требовал того, чтобы их оставили одних.       Ансельм четко выверенным движением вновь отдал честь, резко выпрямившись и направляясь к двери. Недоуменно глядя ему вслед, Морис словил его взгляд, кричащий о том, что им следует немедленно покинуть кабинет, потому что раз Капитан настаивал, следовательно имелось нечто такое, что не предназначалось для их ушей. Морис отдал честь и пошел вслед за Ансельмом, навострив уши от переполняющего его любопытства, но единственное, что он услышал, так это то, что в некой деревушке в районе Стены Розы, которой, как таковой, уже и не было, и о которой ранее Морис не слышал, вновь пропало несколько человек. Обернувшись в последний раз, он заметил, что на лице Командора застыло напряженное, и даже, Морис мог предположить, испуганное выражение лица.       Что же такого было в некой деревушке Браувел, о чем Капитан докладывал Командору лично, и что заставляло того, в свою очередь, настолько быть этим озабоченным?