На обломках разваленных стен

      Энни долго и пристально вглядывалась в выкрашенный в голубой цвет потолок, который казался ей тошнотворно мерзким, и хоть она обещала себе уже в сотый, а, возможно, и в тысячный раз, что выкрасит их в другой цвет, она все не могла этого сделать, сколько бы ни пыталась себя пересилить. Глубокими ночами, просыпаясь от очередного кошмара, в котором земля под ногами содрогалась от ее бега, а небо над головой пестрило своей синевой, она видела над собой голубой потолок. Во сне она лицезрела человека — маленькую букашку, которую ничего не стоило раздавить — лишь наступить на ногой или же сжать меж пальцев огромной руки. Но в каждом своем сне Энни с особой нежностью, которая с каждым разом увеличивалась, причиняя уже не только моральную, но и физическую боль, оглядывала светлые локоны, которые развевались на ветру. Это был мальчик. Мальчик, переполненный непонятной бравадой и отвагой, хоть она могла поклясться, что ничем не прикрытый страх отчетливо виднелся в глубине его глаз. В каждом сне все повторялось раз за разом, и это напрягало Энни. Это заставляло ее чувствовать себя крайне несчастной, полной отчаяния и горечи.       В каждом сне Энни смотрела с высоты своего роста на маленького, но такого храброго и отважного человечка, полного некой высшей идеи, ей чуждой и непостижимой. Глаза у этого мальчика были голубые-голубые, словно небо над головой, развернувшееся на много миль вперед, которому нельзя найти ни конца, ни края. Он всегда казался Энни не таким, как другие — не столь пылким и преисполненным жаждой мести, как Эрен Йегер, и не столь преданным его идеям, как Микаса. Скорее, просто мальчик, пытающийся не потерять себя в творящемся хаосе, старающийся найти ответы на интересующие его вопросы. Если другие в страхе ожидали нового дня, опасаясь не открыть глаз, то сколько бы Энни ни пыталась, но не видела этого в глубине голубого взора. В этом плане весь его вид чем-то напоминал легкую и раннюю стадию болезненной одержимости, которой была поглощена Ханджи Зоэ. Не удивительно, что они так легко нашли с ней общий язык.       Тогда, как другие кричали о том, что хотят истребить титанов, лишить людей страхов, этот мальчик, наивный и глупый, как полагала Энни, мечтал увидеть море. Энни видела его всего раз — когда отправлялась на миссию в Парадиз. Море показалось ей бездонным, огромным и поглощающим, и только потом, спустя много лет, она поняла, почему этот мальчик так мечтал увидеть его — потому, что он и море неимоверно напоминали друга друга, и дело было не только в голубизне глаз, но и в том, что мальчик оказался настолько же суров и могуч, и в нем легко оказалось утонуть. С Энни случилось именно так — захлебываясь, она все тонула и тонула, пока не достигла дна, а поверхность уже и перестала существовать для нее.       Для Энни Леонхарт от болезни по имени Армин спасения не существовало. Только смерть.       Смотря на голубой потолок над головой, она думала о том, что была не в силах просто взять, и перекрасить его. После кошмаров, в которых она снова была запечатана в кристалле, ощущая одиночество и отчаяние, голубой потолок напоминал его. Его глаза. А глубокой ночью из распахнутого окна слышался шелест листвы, и Энни временами казалось, что она слышит его голос, отдаленный и такой знакомый, полюбившийся сердцу. Теперь однако он был далек и недоступен. Да и, навряд ли они когда-либо были доступны друг другу. Энни не лгала себе никогда — что в старом мире, полном ненависти и боли, что в новом, в котором затупленная боль обещала дать о себе знать, они были слишком далеки друг от друга. Знаменитый Командор Разведкорпуса был достоин самой королевы Хистории. Энни, просто Энни, теперь уже марлийка для элдийцев, которую пощадили за попытку остановить Дрожь Земли, не годилась даже на то, чтобы быть простой служанкой, что следит за чистотой в его кабинете. Теперь он стал еще более недоступен, чем был два года назад.       Голубой потолок имел тот же оттенок, что и цвет глаз мальчика, которому Энни так просто отдала свое сердце, и это было единственной причиной, почему она до сих пор так и не перекрасила его.       Она обернулась, глядя на сверкающее солнце над головой, что освещало всю комнату. Слышались голоса людей — тех немногочисленных марлийцев, которые тоже жили в этой деревушке. Браувел находилась в районе бывшей Стены Роза, и была довольно маленькой и уютной деревушкой, не привлекавшей чужого внимания. Деревушку объезжали, галопом направляя лошадей по лихим, отстроенным дорогам Каранеса, и Энни была рада, что на них не обращали внимание. Тут жило довольно мало людей, в основном те, кто занимался лесоводством и собирательством и несколько семей марлийцев. Всякий раз, когда элдийцы так к ним обращались, Энни не могла скрыть презрения к себе, в первую очередь к себе, а потом и к другим, кто делил с ней одно прошлое, полное ненависти по отношению к тем, кого они в глаза не видели. Разве это не то, чего желали все элдийцы Марлии? Разве они, направляясь на миссию, не желали стать марлийцами?       Единственное, что Энни поняла в двадцать два года, так это то, что людям всегда и всего будет мало.       Она все еще не могла поверить, что к ним столь благосклонно отнеслись. Энни думала, что элдийский народ будет настаивать на их истреблении под корень, как делали они сами, в свою очередь, десятилетиями, но люди, которых они убивали, семьи которых разрушали, оказались куда гуманнее. Энни думала, что хоть их, ее и Райнера, убьют, не раздумывая, но их держали около месяца под стражей, а после предали суду, и королева даровала им прощение. Энни в глубине души знала, кто стоял за этим решением, ведь весь процесс ощущала на себе его взгляд, но отчаянно силилась не смотреть в его сторону. Прощение было даровано всему элдийскому народу, всем тем, чьи сердца давно сгнили и пропитались скверной. Хистория говорила о мире, доставшемся им с таким трудом, говорила о том, что пора оставить всю ненависть позади. Для человечества, коим ныне являлась лишь единая нация элдийцев, наступила новая эра, и это на самом деле были не ее слова. Это были слова Армина, едва он появился, когда все титаны исчезли, а на свете остались лишь элдийцы. Не ощущая более в себе разрушающую силу титана, Энни смотрела на него, на его глаза, полные боли и тоски, которые взирали на убитую горем Микасу. Энни все думала, победил он в той битве, что вел в Путях, или же проиграл? Во всяком случае, исход был один — отныне они были лишь одной выжившей нацией на свете, а проклятая и убивающая сила титанов покинула их тела раз и навсегда.       И Энни не могла сдержать слез, потому что захлестнувшая ее боль была от осознания того, что пришло к ней совсем незадолго до битвы: всепоглощающими чувствами Армина, которые заставляли его краснеть у нее на глазах, могли быть на самом деле отголоски чувств мертвого Бертольда, о наличии которых Энни знала очень давно, но никак не показывала.       Во всяком случае, теперь, в глуши, в которой она скрывалась, зализывая свои раны, она четко убедилась в том, что те чувства не принадлежали Армину. Армин не смог бы полюбить чудовище, коим она была. Он бы никогда не позволил себе полюбить врага — он был самым преданным человеком, которого он знала. Он бы никогда не опустился до такой глупости, как связывание себя отношениями с той, кто убила его товарищей. И Энни не могла, да и не смела его винить, однако чувства, что томились в ее сердце, не затуплялись, а становились еще громаднее, давя на грудную клетку изнутри и грозясь разорвать ее однажды в клочья.       Она и сама не заметила, как мокрые дорожки увлажнили ее щеки. Сколько раз она уже плакала? Всякий раз, просыпая по утрам, она долго и пристально смотрела перед собой — неважно куда — и плакала. Слезы сами собой все лились и лились, и Энни могла поклясться, что чувствовала не мокрые, соленые капли, а кровь, коей обливалось ее сердце. Стирая их выверенным движением тыльной стороны ладони, она продолжала смотреть на голубое небо за окном, слушая щебетание птиц. Энни могла с уверенностью сказать, что и сегодня проспала завтрак. Странным было то, что отец ее не будил. В детстве она просыпалась, едва первый луч солнца, серого и мутного, касался земли. Весь день проходил в тренировках, и Энни до сих пор ненавидела те дни, полные боли и наивных желаний иметь простое детство, в котором отец и дочь играют во что-либо, а не тренируются до последнего издыхания.       Она встала, спуская ноги с жесткой кровати. В этом маленьком домике имелось мало мебели: две маленькие кровати, маленькая бадья для купания, кухонная утварь и стол с двумя стульями. Энни быстро скинула насквозь пропитанную потом рубашку, которую надевала на ночь. Порой ей казалось, что она живет одним днем. Всякий раз ей приходилось с безразличием смотреть на свою влажную одежду, являющуюся доказательством того, что очередная ночь была полна лиц — мертвых и живых -, которые преследовали ее, кричали ее имя и упрекали. Все они, что живые, что мертвые. Что во сне, что наяву.       Энни не знала, как теперь жить в этом новом мире, где не было стен, не было титанов, не было ничего. Был только Армин, желанный и любимый, которому она так глупо отдала свое сердце, еще будучи в кристалле, даже надежды не имея на то, что однажды она вновь ступит ногой на землю. Был только он, но Энни была уверена в одном. Вероятно, пелена с его глаз спала, и теперь он вновь посмотрел на мир своими глазами, а не через дымку воспоминаний Бертольда.       Она пригладила волосы, вновь собрав их лентой за головой, и кинула взгляд на прочитанную до дыр книгу. Хоть что-то заставляло ее на секунду забыться. Энни нашла чтение очень увлекательным занятием. Ранее читать не доводилось — с утра до глубокой ночи Энни была занята тренировками, а когда приходило время ложиться спать, то она могла поклясться, что не помнила своего имени от усталости, не говоря уже о том, чтобы вникать в текст написанного. Эта история была глупой и банальной — про интриги, что плели члены семьи по отношению друг к другу, но Энни готова была читать что угодно, лишь бы на время заставить свой лихорадочный мозг думать о чем-то ином. Сложно было сосредоточиться на окружающем мире, когда в голове была каша из-за чувств к Армину, которые она хранила глубоко в сердце, несмотря на адскую боль, что они причиняли. Энни верила, что эти чувства были единственным светлым, а главное — живым, что было в ней, наряду с привязанностью к отцу. Все остальное давно уже умерло. Как и сама Энни Леонхарт.       Следовало вернуть книгу владельцу и попросить что-нибудь новое.       Когда Энни вышла из своей комнаты, то обнаружила, что отца в доме нет. Ей не составило труда найти его. Он обнаружился в саду, сидя в тени маленького деревца, которое и сам когда-то посадил, и с радостью смотрел на яблоко у себя в руках. Энни вышла во двор, осторожно ступая по земле, шагая медленно и размеренно — вся нервозность, что возникала у нее первые несколько месяцев, все волнение, наконец, покинули ее, материализуясь лишь ночами, позволяя Энни днем вдохнуть полной грудью.       — Доброе утро, папа, — тихо проговорила она. Отец улыбнулся ей широкой улыбкой, протягивая сочное, спелое, зеленое яблоко, что блестело в лучах солнца.       — Думаю, уже обед, девочка моя, — весело ответил тот. Энни взяла предложенный фрукт, несколько секунд равнодушно глядя на него, но видя, как отец ожидает, что она попробует плод его долгих стараний, решилась. Она вгрызлась в яблоко, ощущая, как сладкий сок полил прямо в рот. На мгновение глаза даже радостно расширились, выдавая то, что яблоко пришлось её по вкусу.       — Вкусно, — пробормотала она, смущенная тем, что отец с широкой и счастливой улыбкой смотрит на нее, — ты отлично постарался, папа.       Она все еще не могла привыкнуть, что уже второй год они с отцом жили, как самые обычные люди. Готовили обед, перебрасывались немногочисленными фразами перед сном. Энни с печальной улыбкой наблюдала всегда за тем, как отец пытался занять себя чем-то. Он все читал старые книги о каких-то сложных растениях, а потом принимался искать их в лесу, что был неподалеку. Потом он начинал интересоваться садом, все намереваясь посадить огромное количество цветов. Он ходил к своему другу Фрейманду каждый день, и Энни даже знала, что он завел дружбу с некоторыми элдийцами, порой выпивая с ними чай в полдень. Но, тем не менее, Энни знала, что он скучал по тем, с кем он жил на протяжении долгих лет, с кем вырос в гетто. Большая часть их жила в Стохесе, и Энни знала, что отец очень бы хотел быть рядом с ними, нежели в кругу людей, которых он не знал, и которые в глубине души все равно таили к нему неприязнь, а возможно и ненависть. Энни не могла их винить. Никого из них.       Только саму себя, и всех тех, кто считали этих людей демонами. Расплата не заставила себя долго ждать — их не принимали в Марлии, и не примут никогда тут. И они это заслужили. Энни вообще восхищалась тем, насколько у элдийцев большое сердце, раз они согласились жить бок о бок с людьми, из-за которых погибали их мужья, жены, родители и дети.       — Ты не голодна? — спросил папа, отвлекая ее от мыслей и настороженно наблюдая за ней. Энни поняла, что он заметил вновь ту тень отчаяния, что теперь была ее верным спутником. Она кивнула.       — Голодна, папа, — ответила Энни. — Я приготовлю что-нибудь.       Только она обернулась, желая пойти обратно в дом, как отец ее окликнул.       — Я уже приготовил рагу, — радостно сказал он, — думаю, его можно будет есть. Во всяком случае, я на это надеюсь.       — Тебе не стоит перетруждаться. Ты должен больше отдыхать.       Отец фыркнул и усмехнулся, чем заставил Энни недоуменно взирать на него.       — Не стоит меня списывать со счетов. Не такой уж я и старый! — добавил он пафосно. Энни тепло взглянула на него Впрочем, секундой позже радостное и веселое выражение лица отца омрачилось внезапно болью. Он резко схватился за свое колено, шипя и потирая болезненное место. Энни дернулась, но так и замерла, глядя на поврежденную конечность и не понимая, что ей следует делать в такие моменты. Единственное, что приходило на ум, это одно простое и короткое слово:       — Прости.       Энни не раз его повторяла, и всякий раз отец с болью и с некой горечью смотрел на нее, мгновенно забывая про боль в ноге.       — Ты должна перестать, — проговорил он жестко, и Энни едва вздрогнула. Этим голосом он ее отчитывал. Этим голосом он заставлял ее повторять и повторять боевые приемы, пока все ноги и руки не будет пестрить синяками. Она отвыкла слышать такой тон, и реплика отца была подобна оплеухе.       — Прости, — повторила она, однако вновь отец покачал головой, а потом посмотрел на нее с тоскливой улыбкой.       — Ты не должна просить прощение за это. Я заслужил. Я с гордостью смотрю на поврежденную ногу. Это доказательство того, что ты превзошла саму себя. Я делал это, что обезопасить тебя и научить выживать, — Энни не видела и тени гордости на его омраченном воспоминаниями лице. Сама она вспоминать не хотела. Потом он вдруг усмехнулся, закрывая лицо рукой, — Какой же я лицемерный, — заметил он тихо, но Энни расслышала. Она молчала, потому что не знала, что следует говорить. Да и не правдой ли это было? Кому он лгал, говоря, что делал это ради нее? — Я заслужил это. Заслужил все, что со мной было и все, что случилось. Я не подарил тебе хорошего детства. Я тренировал тебя не для того, чтобы научить драться и защищать себя, а для того, чтобы удовлетворить свою алчность и жадность. Ты была средством достижения моих несбывшихся грез, Энни.       — Я думаю, нам пора есть, — прервала его Энни, не в силах больше слушать это. Всякий раз в подобные моменты в голове всплывали воспоминания детства, и Энни физически ощущала мимолетную боль во всем теле, как и тогда, много лет назад. Отец умолк, не глядя на нее, и Энни подошла ближе, протягивая руку и помогая ему встать. Первые несколько секунд он игнорировал ее, стараясь встать на ноги самостоятельно, но его попытки претерпели крах, и он с досадным вздохом вцепился ей в руку.       Когда он извинялся, стоя сзади, это привлекло внимание Энни, заставляя обернуться. Она посмотрела на его руку, сжавшую до побеления пальцев рукоятку трости. Лишь молча кивнув, она поспешила вернуться в дом.       Рагу казалось безвкусным. Энни, как заведенная, глотала суп, периодически пережевывая то попадающуюся в рот картошку, то морковь. Мяса в еде не было, да и, Энни с отцом могли позволить себе его очень редко, лишь несколько раз в год, когда отцу выплачивались деньги на уход за его поврежденной ногой. Он ни копейки не потратил на эту ногу, сколько бы Энни его ни отговаривала.       Он все продолжал говорить о чем-то, периодически замолкая, замечая ее потерянный вид и взгляд, направленный на голубое небо. Энни слушала краем уха, не вникая в суть, зная, что если отец хотел бы сказать что-то важное, он бы непременно привлек ее внимание. Она смотрела на небо и думала о нем. Думала о том, что за два года получила от него пять писем, которые хранила, словно нечто самое ценное на всем белом свете. В письмах он излагал ситуацию в Стохесе, где нынче был расположен штаб Разведкорпуса, который туда переселили не случайно, и Энни была уверена, что это точно было связано с тем, что там поселили большее количество ее земляков. Он спрашивал о ее самочувствии, о том, как живется ей в Браувеле, но все это казалось ей чем-то навязанным, словно он чувствовал ответственность за те несколько слов, что сказал ей на корабле.       А потому Энни не ответила ни на одно из них.       Именно поэтому за первый год он написал ей три, а за второй — всего лишь два. Энни не обижалась — она была рада, что он наконец-то освободился от Бертольда, что туманил его чувства. Та сторона, что казалась Энни влюбленной в нее, на самом деле принадлежала Бертольду, и от этого осознания ей всякий раз становилось еще больнее, словно эта мысль жестко рубила по ее искалеченному сердцу.       После маленькой трапезы отец ушел к господину Фрейманду. Энни помнила его еще со времен гетто, но они с отцом не поддерживали связь. Теперь отец частенько захаживал к нему, и Энни была рада этому, потому что всякий раз испытывала неловкость, стоило тишине между ними затянуться, а о чем говорить с отцом она понятия не имела. Когда он ушел, Энни быстро убрала со стола, помыла всю грязную посуду и решила пойти на рынок за рыбой. Она понятия не имела что с ней делать, но отец настаивал на этом и очень хотел ее. В итоге Энни решилась на этот маленький эксперимент, и наскоро одевшись, вышла из дома. Накинув поверх белоснежной кофты плащ, она подумывала еще натянуть на голову капюшон, но воздержалась. Такие походы на рынок всякий раз вызывали у нее дикое желание запереться в доме и никогда не выходить, но выбора не было. Заставлять отца ковылять на рынок было бы жестоко, особенно с его искалеченной ногой.       Напоследок Энни захватила с собой книгу, желая убить двух зайцев одновременно.       Ей не нужно было напрягать слух, чтобы услышать отовсюду позорные шепотки — марлийка! Так теперь ее называли. Теперь это желанное звание, к которому они стремились, обернулось петлей вокруг их шеи и с каждым днем затягивалось все больше. Энни шла, низко опустив голову. Рыбу ей пришлось искать в нескольких лавках. Энни была уверена, что двое предыдущих продавцов лишь не пожелали продать продукт грязной марлийке, как они ее называли, тыча пальцем в спину. Что в гетто, что здесь. Ничего не изменилось. И опять же, она не могла винить этих невинных людей.       Энни молча кивала, тихо бурча слова благодарности, ощущая себя вымотанной и выжатой. В поисках рыбы она обошла еще несколько лавок, в итоге найдя желанный продукт, который ей продала старая женщина. Она смотрела на нее настороженно, но Энни порадовалась тому, что ей хотя бы не пришлось лицезреть презрение и отвращение на ее лице. Равнодушно кивнув и расплатившись с ней, Энни с безразличием оглядела всех этих людей, которые ее окружали и секундой ранее, до того, как она обернулась, смотрели ей в спину.       После, она пошла в направлении маленькой лавочки, что всегда особенно привлекала маленьких детей. Энни осторожно открыла дверь, стараясь издавать, как можно меньше звуков, и прошла внутрь. Там никого не оказалось. Энни оглядела своеобразный магазинчик со всех сторон, и даже попыталась взглянуть, был ли кто в кладовой, но никто не показался. На столах стояли огромные, украшенные орнаментом, тарелки, заполненные засушенными и засахаренными фруктами. Энни с интересом поглядела на засахаренный персик, думая о том, что, возможно, купит несколько штук в следующий раз, когда у них появятся деньги.       — Госпожа Энни?       Удивленный голос с нотками радости отвлек ее. Она все же с удивлением отметила, что вышел человек именно из кладовой. Это был высокий мужчина с копной светлых блондинистых волос, голубыми глазами и лучезарной улыбкой. Закусив губу и в который раз равнодушно его оглядывая, Энни с тупой болью в груди подумала, что завела с ним своеобразную дружбу, если так можно назвать несколько слов, которые они произнесли за все время знакомства только потому, что он напомнил ей внешне Армина. Она так жаждала еще хоть раз услышать, как он читает. За все четыре года в кристалле Энни привыкла слышать его голос. А теперь ей приходилось за это расплачиваться.       — Добрый день, господин Дан, — кивнула она ему, глядя на него совершенно безразлично. На нем был старый потрепанный фартук, видавшие немало хлопот штаны и рубашка. Он был светловолос и голубоглаз, но это был не он. Это был не Армин.       — Рад вас видеть. Вы давно не заходили.       Энни проигнорировала его слова, доставая из вещевого мешка книгу и осторожно кладя ее на стол.       — Благодарю, — искренне сказала она. — Я дочитала ее.       Замявшись после, она не знала, как попросить его дать ей почитать что-то еще.       С улыбкой убирая книгу на одну из многочисленных полок за своей спиной, он обернулся, глядя на нее тепло и радостно.       — Я могу принести вам кое-что еще, — предложил Дан. Энни кивнула, не готовая переходить на слова. Он неловко почесал затылок, оправдываясь: — На самом деле, у меня не так много книг. И, боюсь, если вы будете читать их в столь быстром темпе, то я не смогу вам ничего другого предложить. Но я решу это, обещаю вам!       — Я была бы вам очень благодарна.       Энни еще раз окинула его взглядом, вновь с тоской отмечая, что это абсолютно другой человек. Это не он. Это не Армин.       Кивнув еще раз, она неловко переступила с ноги на ногу, а после, махнув рукой, направилась к выходу. За ее спиной послышалось копошение, шелест бумаги, а в следующий миг его взволнованный голос окликнул ее:       — Госпожа Энни! — позвал Дан, заставляя ее остановиться. Энни все с тем же равнодушием обернулась, глядя на его едва заметно порозовевшие щеки. Армин тоже краснел в тот день на корабле. Его светлая кожа была в ярко-красных пятнах, ввергая Энни в заблуждение и заставляя ее сердце заходиться в бешеном ритме. Она выжидающе поглядела на Дана, не понимая, что еще он хочет ей сказать, но он, казалось бы, заволновался и занервничал еще больше.       — Вы…будьте осторожны, госпожа Энни, — попросил он. Энни недоуменно взглянула в ответ, — говорят в Браувеле пропало несколько человек. И еще… — Энни заметила, как он протягивает бумажный кулек, наполненный чем-то, однако, тем не менее, она качнула головой, в знак протеста, едва увидев, что там.       — Я не могу это принять.       Дан, не слушая ее, всучил кулек ей в свободную ладонь и раскрыл перед ней дверь.       — Говорят, сладкое делает людей счастливее!       Энни молча уставилась на наполненный засахаренными персиками бумажный кулек у себя в руках, а потом обернулась и посмотрела в голубые глаза продавца. Тот смутился еще больше, едва заметно отшатнулся, а потом нервно хихикнул, приглаживая и без того гладкие и уложенные аккуратно волосы. Энни вновь взглянула на лакомство. Заметил ли он легкий интерес в ее глазах? Она окинула его долгим, пристальным взглядом в последний раз, прежде, чем поблагодарить, а потом и обернуться.       И все же, не он.       — Тебе не следует тратить товар на грязную марлийскую шлюху! — услышала Энни гневный и злобный голос матери Дана. Тем не менее, она выкинула это из головы и пошла в сторону дома по выложенной из кирпича новой дороге, пробуя на вкус подаренные персики.       Она оставила несколько штук для отца, с удовольствием облизывая кончик пальца, на котором осталось немного сахара. Солнце уже село за горизонт, и его проблески едва освещали небосвод, а через несколько минут мириады звезд разверзлись над головой. Энни глядела на них, думая о том, как они далеки. Даже в теле пятнадцатиметрового титана небо казалось очень далеким, непостижимым. Факелы уже горели в полную силу, освещая путь. Но едва Энни ступила на дорожку, ведущую к дому, как замерла, настороженно и подозрительно прислушиваясь к звукам вокруг. Было очень тихо, что напрягало Энни. Послышались голоса, доносящиеся со стороны дома и ржание коней. Энни быстро зашагала, чуть ли не пускаясь бегом. Папа уже должен был быть дома.       Рядом с домом, как и ожидалось, Энни увидела двух лошадей, рядом с которыми стояли путники. Она не могла увидеть их лиц из-за низко опущенных капюшонов. Пристально наблюдая за ними, Энни отметила, что одной из них была женщина, сложенная более хрупко, нежели высокий и крепкий мужчина. Тот сорвал с головы капюшон, а после и снял плащ, и это заставило Энни удивленно замереть, уставившись взглядом на знак, нашитый на спине, на груди и на рукавах. Сереброгривый зеленый единорог гордо взирал на нее отсутствующим глазом.       Что понадобилось Военной полиции в такой глуши, да еще и рядом с ее домом?