Выхожу тебя искать

Она плавает в формалине, несовершенство линий, Движется постепенно. У меня её лицо, её имя, свитер такой же синий, — Никто не заметил подмены. Она плавает в формалине, Двигаясь постепенно в мутно-белом тумане. У меня её лицо её имя… Никто не заметил подмены. Ключи проверяю в кармане. Я наверно, что-то не то играю? Я не знаю, кто эти люди — Улыбаюсь немного странно. Fleur «Формалин»

Просыпаюсь невообразимо рано, как всегда, в этот проклятый день! Непонятно от чего… Резко открываю глаза. На улице уже светлеет, но все еще серо и сумрачно — как у меня внутри. Вставать не хочется, но совершенно нереально оставить себя просто лежать и смотреть в потолок. Плебейски и по-человечески — неправильно — хочется курить, но нечего… Как-то я не готовился. Не… человек? Я выше и лучше — сын легендарного Темного Рыцаря Спарды. Выхожу из спальни быстро и бесшумно, чтобы не разбудить ее — женщина, дьяволица, значит я ничего не должен ей, кроме удовольствия. Она даже имела дерзость уснуть со мной, я стерпел. Удовольствия нам обоим было достаточно — я имею право не помнить, как ее зовут. Это совершенно неважно. На ощупь бреду по гостиной. За окном должна быть весна. Но весна Ада ничем не отличается от зимы, лета и даже от осени. Я почти привык, но все еще считаю время веснами. Говорят, это признак не взрослости — никто точно не знает. Я грущу по сменяющемуся пейзажу за окном, но это не достойно принца этого места. По пути к ванной натыкаюсь босыми ногами на бессмысленно разбросанные по полу предметы, чувствую пыль и мелкое крошево ступнями — это неприятно. Я хочу носки, но этот человеческий аксессуар — излишество, и я терплю — тренирую волю. Меня встречает зеркало, подкарауливает, словно ждало. Едва подавляю потребность ударить: кто-то так близко - это опасно. Он — это уже слишком… Нет, не он. Из зазеркалья на меня смотрит очень серьезный голубоглазый парень, чуть кривит губы недовольной ухмылкой. Его пепельные волосы аккуратно зачесаны назад и забраны в тугой аккуратный хвост. Лента держит крепко — ушло много сил и терпения, чтобы научится так завязывать узел. Этот человек спокойно и уверенно, может немного только свысока, смотрит на меня, привычный и знакомый. Он относится ко многим вещам очень серьезно, слишком серьезно. Он ценит хороший юмор, а от плохих шуток ему каждый раз хочется выть, но он лишь еле заметно хмурится. Сам он шутит редко и не специально, просто иногда его природное чувство юмора, когда-то оставленное брату, прорывается наружу. Его уже год как называют Принц Спарда. Никто, кроме короля Мэндоса, не может осмелиться, назвать его просто — Вердж. Он идеален. Но сегодня все не так и все не то… Единственный день в году, когда мне ничего не нравится, ничего не хочется, все бесит и давно запертые на замок эмоции стремятся выплеснуться все и сразу, видно желая устроить стихийное бедствие. Я едва сдерживаюсь. Сегодня мне исполняется семнадцать. Когда-то очень давно, больше десяти лет назад — это был любимый день близнецов Спарда. Да, именно так — тогда не было отдельно Верджила и отдельно Данте. Были Данте и Вердж. Я взрослел и понимал, что терпеть не могу дни рождения. Даже не знаю почему, может… Данте на зло? Мне дьявольски не нравилось быть хоть в чем-то похожим на него. Нелепого, хаотичного, взрывного, неряшливого, неусидчивого, дурачащегося, безумного… такого яркого, что глаза слепит. Отбирающего все внимание. С ним были одни проблемы, я не создавал ни одной, но отец всегда выбирал его, как бы я ни старался. Да и мать тоже. Была на моей стороне, но любила его… За что? Я не мог быть лучше него в том, что он выбирал, и находил свое, стал непохож, стал лучше. Но это не помогло. Каждый день рождения, после шестого приносит с собой ощущение безысходности и тоски. Все внутри то сжимается, то рвется наружу раненой птицей, кричит так, что приходится стискивать зубы. Что-то, словно землетрясение каменным крошевом, засыпает осколками воспоминаний: отец, который смотрит на Данте, хвалит Данте, смеется с Данте. Данте, который делает идеальный выпад тяжелым двуручным мечом — утыкает конец своего меча мне в грудь, не бьет и не протыкает. Но я… — Богатырь — смеется отец, совсем по-человечески. Я проигрываю… Понимаю — делаю шаг вперед. Лезвие впервые распарывает мне грудь — это больно, очень больно, как я и ожидал, но я не издаю не звука — терплю. Моя рубашка намокает от крови мгновенно. Умирать легко… Кажется Данте на меня кричит, Мама выбегает из дома. Я улыбаюсь. Мир подергивается пеленой и дрожит. Тело внезапно выворачивает, выкручивает, выжигает — я впервые принимаю демоническую форму. Раньше, гораздо раньше, чем Данте. Я таланлив, но они только сердятся. Каждое седьмое апреля я ненавижу любого и не борюсь с навязчивым желанием всех послать очень далеко и грубо. Обычно я сдержан и очень вежлив. Но вот тут мой словарный запас поразил бы даже Данте. В отражении что-то не то… Кажется, оно разглядывает меня из-за стекла заинтересованным взглядом. Прищуривается, словно что-то оценивая. Удовлетворенно хмыкает. Я моргаю, но ничего не меняется. Этому отражению ужасно не идет прическа. Еще раз бросаю взгляд в зеркало, а руки уже тянутся к ножницам — обрезают волосы над резинкой — криво и косо — плевать! Волосы рассыпаются сильной, но безжизненной волной. Рассыпаюсь следом… Схожу с ума. Ерошу их пальцами, и серебристые густые пряди, обретая свободу, в хаотичном беспорядке организуют такую родную, знакомую с детства прическу — Данте. Он выбирается из зазеркалья. Хочется сказать ему, что я не ждал, что ему стоит пойти на хер, но язык прилипает к небу, в горле стоит ком. Я молчу и думаю о том, что не видел его очень давно. Даже слишком… Что… скучал? Данте исполняется семнадцать, и он радуется дню своего рождения, как ребенок. Я силюсь усмехнуться, но вместо этого Данте улыбается. Очень открыто и заразительно. Дьявол! Ты не изменился. Легкомысленный и безумный. Ты собираешься праздновать и идешь за этим в какой-то захолустный бар на земле. Ты пьешь виски, закусываешь его клубничным санди. Ты шутишь и все вокруг в ответ покатываются со смеху. Ты флиртуешь, танцуешь, целуешься… Уровень алкоголя в крови зашкаливает. Утром я просыпаюсь с раскалывающейся головой, тошнотой и головокружением. Плетусь в ванную. Судорожно стираю с зеркальной глади улыбающуюся рожицу, что вчера нарисовал пастой Данте, желая сделать обстановку в ванной более радостной и непосредственной. Меня тошнит. Ненавижу тебя, брат! Блядь, с тобой невозможно, как и всегда. Я смачиваю ладони, провожу по волосам, распрямляя, убираю их назад. Улыбка медленно тает. Проступает привычная холодность, отстраненность, логичность, верность принципам, безупречный литературный слог. Ничего лишнего… Через год все повторяется снова. И снова… Мне двадцать один — есть только здесь и сейчас. Точка невозврата, где я нигде, ничто и никак. Меня больше нет. Иду куда-то… Не умею проигрывать, не имею права быть побежденным, даже если ошибался.