Play date

День за днëм Ча Сиëн становится лучше. Операция прошла успешно, у неё теперь нет половины желудка и питается она одними лёгкими перекусами, исключая почти всю тяжелую и вредную еду, но она живая. Её отец плакал, когда она открыла глаза, старший уебок валялся где-то на уровне её ног, а младший держал за руку и что-то шептал навзрыд. Она смотрела в потолок и считала до десяти. Она ненавидела этих тварей, но больше всего ей было ненавистно приложение, эта долбанная игра, которая не запускалась. Принесенный ей телефон играл заглюченную заставку и вылетал. А в мире о нём будто бы и не слышали никогда. – … Мы настрочили уже сотню наверно писем в поддержку, чтобы выпустили ещё руты от лица Пенелопы, ну во всех отомэ есть подобные злодейские штучки, – какая-то девочка с её курса, с которой они общались до происшествия, мило болтала у больничной койки про игру. Разумеется, про эту чёртову игру. Ча Сиëн отложила телефон. Попроси её рассказать про что-то другое – и Ча Сиëн взвоет. Она не хочет слышать ничего про этот мир. Ощущение, что она просто сошла с ума перед комой, никакого мира с живыми Эккартами, Винтером, Иклисом, Каллисто словно и не было. Мир, где всё, что она помнила – это просто визуально красивая отомэ-игра. Ча Сиëн понятия не имеет, как в нём жить. Ей страшно от реальности, где у неё снова не было ничего. Где она опять ничего не имеет. "Как будто я тогда имела хоть что-то кроме абстрактных денег," – одергивая себя, Ча Сиëн. Подсознание услужливо припоминает Каллисто, называющего её ослепительно красивой в том платье, что он подарил, и в горле предательски встает ком. Выпить яд было значительно проще, чем думать о нём. – … Эй, детка, я тебе надоела уже? Устала? – девушка наклоняется, внимательно всматриваясь в Ча Сиëн. – Не-, нет, я тебя слушаю. Ты говорила про ту игрушку, да? – Вообще-то я про нашего профессора по всемирной истории рассказывала, но да ладно, – хмыкнув, ответила её приятельница. Как её вообще звали? – Как я и думала, надоела я тебе. Позвать твоего брата? Он кажется снаружи сидит. – Скажи, чтобы катился к чертям отсюда. – … Ох, как скажешь. Рэйнольд был придурком со вздорным характером, но он все-таки научился вести себя более менее правильно. Младший из двух братьев возможно тоже, но в отличие от Рэйнольда, который лишь переносил свои детские антипатии и обиды на ту Пенелопу, этот мучил её своими охерительно многоходовочными выходками. Ча Сиëн действительно стало капельку легче от того, что её не ненавидели. Но Ча Сиëн никогда не забудет каждый миг своего одиночества. Никогда. Одиннадцать лет жизни помойной крысы из-за "не знал, как сказать, чтобы ты ела вместе с нами", и, как итога, рака желудка забыть невозможно. Простить – тем более. Теперь, когда ей есть, с чем сравнивать, она не собиралась даже пытаться прощать их. Её лечение от рака было их чертовой обязанностью. Скребущееся ощущение неправильности происходящего было задвинуто глубоко внутрь её сердца. Туда же, куда и её чувства к тем, как теперь кажется, выдуманным персонажам. Иллюзия ли это её уставшего и больного мозга или нет, неважно. До глубокой ночи в её палату так никто и не зашёл.

***

Красный четырехколесный велосипед громко дребезжал по асфальту, привлекая внимания сидящих на уличной веранде кафе. Ча Сиëн внимательно посмотрела на счастливую девочку, на велосипед и вновь перевела взгляд на старшего ублюдка. Велосипед, действительно. – Это всë? Новая, нормальная квартира недалеко от университета, ежемесячные деньги в более чем приличной сумме, регулярные посещения врачей для отслеживания её состояния – Ча Сиëн выписывают через неделю, и вопрос о её дальнейшей жизни был решен. Она продолжит учиться на археолога, но теперь в абсолютном комфорте и без всяких нужд. Её это устраивало. – Если у тебя нет никаких других пожеланий, то да. – Он поправляет очки и опускает глаза. – Как твое самочувствие? Не хочешь… не хочешь приехать к нам на ужин? Ча Сиëн смотрит на него и даже не сдерживается. Ухмыляется, постукивая пальцами по металлическому столу. – Видеть вас не хочу. Я сказала это уже столько раз, и ты всë ещё не понял? Первыми её словами (после долго молчания уже в сознании) стали "уходите". Первой её естественной мыслью было выгнать. Всех троих. Ей почему-то сразу вспомнилось, как кронпринц начинал ныть про нехватку у неё манер. Убрав всякое выражение с лица, Сиëн кладет деньги за обед на стол и уходит, не оборачиваясь. Её никто не останавливает и не окликает. Идя по улице обратно в больницу, она случайно нагоняет маленькую девочку с очаровательным велосипедом. Девчушка уже уверенно держится на нём, и дополнительные колеса почти не касаются земли. Ча Сиëн зависает. Если описывать всë это метафорически, то отношения между ней и Каллисто были именно как этот дурацкий велосипед. Они оба на кой-то черт катались на четырёх колесах, хотя вполне умели кататься на двух – взрослые же они, в конце концов, люди. Но так страшно избавиться от этих маленьких колес, а ведь они так изношены и потерты. У Ча Сиëн от собственной патетичности защипало в глазах. Проблема была в том, что они искали друг у друга эти самые задние колеса на замену. А нужно было просто их снять и поехать. Рядом. Она слишком много думала о том, чего видимо даже не существовало. Уже поздно думать об этом. Сначала было просто противно от реальности, а теперь пришло чувство… тоски? Она больше не могла туда попасть. Всë произошедшее казалось просто бедтрипом, крупной такой фантазией, чтобы абстрагироваться от реальности. "Когда пытаются уйти в свои мысли, обычно люди придумают что-то более приятное, чем судорожные попытки выжить в незнакомом месте". Мысль настолько очевидная и пустая, что аж плакать хочется. Как её самочувствие? Она потеряна и напугана больше, чем ей хотелось бы быть.

***

Ча Сиëн смотрела на коробку из ювелирного долго и с чувством небывалой усталости. Комплект сережек и кулона игриво блестел в теплом свете ламп её квартиры. Она уже заканчивала университет, научрук по диплому предложил ей хорошее место в институте и сразу подать заявку в международную группу. Место её вероятной работы – Греция, и теплая курортная страна манила всем своим существом всех её однокурсниц. Мало чего они, на самом-то деле, увидят, не считая их прямой работы, но это не так важно. Ча Сиëн было в целом всë равно, не считая вероятной жары и высокой влажности: работа остаётся работой, не на отдых же она собирается. Для окончательного решения ей нужно только оформить документы. Каллисто – нимфа, служащая Артемиде, была изнасилована Зевсом, из-за чего по одной версии Артемида прокляла её и превратила в медведицу, а по другой Зевс упрятал от всех свою новую любовницу на небе, создав известное всеми созвездие Большой Медведицы. Ча Сиëн вспоминает этот миф и то, как Каллисто на её глазах убил медведя, и теряется в мыслях. В голове опять пусто. Телефон с неисправной игрой продолжает работать, хотя она им и не пользуется: заряжает и периодически заходит в меню игры, смотря на треклятые пиксели как на врагов. Сначала она включала её каждый день, через месяц – каждые два-три дня, еще через треть года она стала открывать приложение как будто для галочки, по привычке. После года она просто часто смотрит на иконку, включая её "по праздникам". Сейчас она не трогала телефон уже год с лишним. Зависшая музыка стала уже совершенно привычной. Игра работала абсолютно у всех, но интерес к ней быстро остыл. Отчего-то это казалось не случайным. Ей тяжело, больно от того, что каждый день в её мыслях проносится этот мир. Воспоминания оттуда яркие, отчаянные, не приносящие особого удовольствия, да и откуда ему взяться. Но такие… настоящие. Биологический отец Ча Сиëн пытался поговорить с ней, объясниться. Она же отдала должное Эккартам: действительно люди чести, идущие только вперёд. Герцог умудрился украсть у её отца то, что должно было принадлежать ему – дочернее признание. Братьев она просто не могла видеть. Первое время ей хотелось плеваться ядом во все стороны, выдавить всю их кровь, припоминая, из-за кого же она оказалась в таком положении – почти без желудка и мертвая. Месть приносило удовольствие первые пять минут от силы. Злое ликование продлилось не больше суток. Она просто устала от них. В бархатной коробке гордо сияли рубины, огранëнные белым золотом. Подарок её отца на двадцать второй* день рождения дочери. Ча Сиëн подумала о том, чтобы нанять репетитора по греческому. Сейчас, наверное, если земное время аналогично времени в "том" мире, Ивонна либо уже уничтожила всю империю, либо активно занимается геноцидом человечества. С её-то очарованием и гребанным зеркалом Лейлы, теперь, когда никакой Пенелопы нет и в помине, создание этой вакханалии не составит труда. Перед глазами словно опять возникает окошко с посланием о том, что она успешно покинула систему и заслужила знать правду об этом мире и Лейле. "И на кой черт ты мне это показала, уебищная ты игра!" – Пенелопа тогда материлась через каждое слово, нервно бегая по строчкам, впитывая новую информацию и сопоставляя с уже известной. И как можно было из симулятора свиданий сделать отомэ-закос на днд?! Ча Сиëн ведь на самом деле плевать, ведь так? Не будет же она медленно сходить с ума от страха за людей, которые, скорее всего, даже не настоящие. С громким хлопком закрыв коробку, Сиëн ищет телефон. Греция так Греция, в самом деле. Четыре года бездарной и бессмысленной рефлексии дают о себе знать. Какая глупая, отчаянная импульсивность.

***

"Бумаг так много, что в глазах уже болеть начинает" – Сиëн потирает переносицу, задвигая очки на лоб. Волосы наверняка застрянут, да и черт бы с ними, не до них. Зал пуст, её коллеги разбежались по лабораториям и кабинетам: здесь работают только сумасшедшие энтузиасты, поэтому девять часов вечера – это лишь плюс-минус конец рабочего дня. Просматривая химическую экспертизу недавних образцов, они шаг за шагом приближались к какому-то логичному завершению. Скоро у неё получится воссоздать макет древнего помещения. "Сроки гранта поджимают, ещё ведь отчетность опять составлять придется," – прикрыв глаза, Ча Сиëн как будто привстает, чтобы куда-нибудь пойти – иногда ей сложно запомнить то, что она хотела сделать. Думать про работу намного проще, чем пытаться взять в узду себя и прошлое. Её жизнь уныла, и в этом виновата одна она. Зато как звучит – как будто и впрямь любимая дочурка чеболей. Дом – это не место. Это человек. В свои двадцать четыре Сиëн в душе не ебет, как ей справиться с чувством уныния и вины. Воспоминания действительно поблекли: приёмный отец остался каким-то неясным тёплым комком в сознании, придурошный Рэйнольд не казался таким бесячим, Дэррика хотелось больше поддразнить, чем послать, с Винтером завести приятный разговор о делах, даже Иклиса хотелось просто отпустить, чтобы жил на воле и творил, что хотел. Каллисто хотелось. Просто хотелось. Всего вообще, во всех возможных смыслах, как бы неловко не было. С течением времени осталась лишь простая мысль: "там" у неё был шанс. Была возможность что-то сделать. Даже желание было. Да, за счёт Пенелопы, но… она ведь мертва. Это несчастное неразумное дитя уже мертво бог знает сколько лет, и было бы просто расточительно не воспользоваться этим шансом иметь жизнь. "Я прямо настоящая злодейка, боже," – прикрыв глаза рукой, Ча Сиëн все-таки падает обратно на кресло, так и не встав с него, ухмыляясь своим мыслям. Ей нужен психиатр. Думать одно и тоже столько лет – это верный путь съезда с метафорических рельс и приобретения новых колес. Колеса, колеса. Опять колеса. Домом для неё стал чертов Каллисто, с его тотальным неумением в человеческие разговоры и отношения. Ей хотелось вновь схватиться за ту возможность и сжать её. Сжать в объятиях этого жалкого, несчастного мужчину. Как можно сильнее. Не отпуская. О, она так ненавидела свою жизнь. – Ча Сиëн, ты только послушай, что нам привезли! Раскопки закончились чуть раньше, чем ожидалось, там ничего особого не было, кроме этого, – гречанка средних лет с ласковой улыбкой протягивает ей бумаги с отчетом. Ча Сиëн в очередной раз замечает, что совершенно не слышит мир, пока находится в своих мыслях. Она лениво протягивает руку. – Давай сюда. – Этот сектор они взяли вкупе со старым местом раскопок, ничего необычного, просто на всякий случай решили и там посмотреть – экспертиза всё равно ставила широкие рамки в местности для проверки. Остатки посуды, немного испорченного оружия, какие-то осколки. "Не густо, но работать есть с чем – вряд ли это подходит под нужное время, а значит придется передавать другим отделам и приглашать новых специалистов". – Я позже гляну сама, когда привезут сами предметы, спасибо, – гречанка кивнула и плавно покинула зал. Ча Сиëн рассеянно думала, что сегодня пойдет в семейный ресторан, поужинает там: вино и вторые блюда там объеденье. Готовить самой не было никакого желания. "И пусть мне будет плохо," – мрачная радость от мысли, что она опять будет есть то, что ей нельзя, напоминало зависимость от сигарет. Может, попробовать местный табак? Улыбчивая хозяйка ресторана проводила Ча Сиëн к её излюбленному месту у окна, и, получив заказ, сразу же побежала на кухню. Здесь, на Пелопоннесе, в какой город не заглянь – жизнь тягучая и размеренная. Ча Сиëн действительно нежной любовью полюбила Грецию за её необыкновенную атмосферу: даже в самых крупных городах всё было как будто замерзшим, несмотря на постоянное тепло и даже жару. Не было ощущения давления, как в Пусане или Сеуле. Застывшее время не прерывал даже её рабочий день. Вечером – необыкновенные закаты, ночью – прекрасное небо, можно было легко поймать время изумительного сияния звезд, утром – трогательные рассветы, днём же вселяющее спокойствие солнце. Даже в облачную погоду оставалось какое-то сказочное ощущение нереальности. Ча Сиëн скупа на красочные описания, но сами виды она ценила и была рада, что еще сохранила в себе возможность хоть как-то радоваться пейзажам. Ощущалось словно привычка утонченной леди. Каждый клочок счастливых моментов, подобных наблюдением за закатом или звёздным небом, Ча Сиëн неизбежно сравнивала с "тем" миром. Империя, казалось, была настолько огромна, что могла бы сравниться с Древней Грецией – она точно помнила, что там были северные районы со снегом, и своими глазами видела морскую границу и острова. Тратан был беден и полуразрушен войной, но по прошествии времени он стал бы напоминать, например, Каламаты. Сиëн слышала, что при попадании в совершенно другой мир, ты будешь чувствовать себя некомфортно долгое время из-за вероятно сильных отличий с привычным тебе. А наоборот – это нормально? Или это что-то из разряда психических отклонений? Распивая великолепное легкое вино, Сиëн наблюдала поздний закат. Маленькие фонари города медленно зажигались, улица за улицей, создавая странную романтическую обстановку – Греция отнюдь не вылизана дочиста, и крупные города иногда поражали своей нескладностью и грязью под стройными одинаковыми крышами. "Я ведь и сказать не могу никому, боже, меня посчитают сумасшедшей или спишут на раковую опухоль". Она с ненормальным, но логичным рвением пыталась сбежать из того мира, чтобы теперь столкнуться с… собственным неприятием нынешнего. Это действительно напоминало запущенный случай зависимости человека от каких бы то ни было сказок, игр и тому подобного, и её это ни капли не смущало. Больше нет. Она разорвала все контакты со своей семьёй, переехала в Грецию и уже думает над тем, чтобы получить гражданство. Она всегда была упрямой, а раз уж взялась – почему бы и не сделать. Даже если это не несет ни смысла, ни выгоды. В действительности археология, как и вся её работа, не имела смысла – глупое потакание детским мечтам, из которых давным давно пора было уже вырасти. То, что ты можешь сделать не всегда является тем, чего хочешь, – это просто рутина, засасывающая тебя всё глубже и глубже. Живот с пугающей и совершенно ненормальной лёгкостью принял и вино, и салат, полный специй и соуса. Ча Сиëн собирается найти ближайшую табачку – кто не рискует, тот не пьет шампанское. Сон сегодня, как и обычно бывает, не придет в её светлую голову.

***

Придя в кабинет на следующий день в середине дня, Ча Сиëн сразу же взялась за новые артефакты. Рассматривая посуду, которую явно надо бы восстановить, взгляд плавно падает на осколки. Ча Сиëн замирает. И шарахается от стола. Два осколка зеркала. Это тот самый кусок, что она украла на Солейле, просто разломанный на две части. Это он. Ноги подкосились бы, да только Сиëн научилась себя держать в руках. Пять лет. Прошло пять лет с лишним с того момента, как она вернулась в эту современность, и вот эта дрянь попала ей в руки. Это мерзкое напоминание о сумасшедшей сектантке, об острове, о Винтере, о- Это правда. Всё это действительно было правдой. Эта находка привела Ча Сиëн в дичайшие ужас и экстаз; эмоций так много, что впору захлебнуться и умереть ещё раз, черт возьми, да какого же хера. Мысль пришла мгновенно. "Я хочу вернуться! Я хочу вернуться туда, чертова игра, дай мне вернуться обратно, я выполню все твои ненормальные квесты, только верни, верни!" Сжимая в руках два осколка, Ча Сиëн впервые в жизни молится о самом странном своём пожелании. Ответом была тишина. Но она действительно хочет вернуться! Даже будь там все разрушено, будь даже Каллисто или любой другой знакомый мужчина мертв, она хотела увидеть это своими собственными глазами. Да будь там уже рабское царство Лейл, она просто бы умерла там, рядом с теми, кем она была хотя бы каплю любима – все равно засранец Винтер повернул бы время вспять вновь! Чувство страха и отчаяния не покидало её ни на секунду. Она устала. Прямо сейчас всё, чего она хотела – попасть туда, где она оставила своё самое светлое чувство. Упав на стул, Ча Сиëн сжала в руке осколки до крови и, уставившись в стену, повторяла одну и ту же мантру. Её потряхивало от нервного возбуждения, по спине прокатился холодный пот. "Верните меня туда. Верните меня к нему!" Влюбленность действительно может исчезнуть с течением времени. Чувство надежды и надежности лишь подогревают лишние страдания. Ча Сиëн провела пять лет в анализе себя, и все, что она поняла, лежало на поверхности уже давно. Отныне она действительно принадлежит "тем" людям. "Пускай Эмили запричитает опять, пускай я снова окажусь в той отвратной комнате, пожалуйста…" Зажмурившись до боли, Сиëн пытается выдержать собственную безмолвную истерику. Она на самом деле не ждет, что, открыв глаза, она увидит тот самый балдахин и маячившую там и здесь Эмили. Но может все-таки… Слабость накатывает резко, и Ча Сиëн не сопротивляется. Тело словно плавится. Знакомое чувство. "Я снова грохнусь в обморок посреди кабинета" . В тот же момент свет вокруг исчезает. Перед полной потерей сознания она думает, что совсем не надеется оказаться там, где хочет. Ну, разве что чуть-чуть.

***

Открыв глаза, Пенелопа смотрит на этот дурацкий, родной балдахин и чувствует, как из глаз полились слёзы. Сбоку раздается звук металлического лязга и плесков. – Ми- мил- М-моя леди, о боже мой! Господи! Господин дворецкий! Миледи очнулась! Она очнулась!!! Эмили с почти шепота сорвалась на истошный вопль. Ещё никогда в жизни Пенелопа не была так рада ей. Она вернулась. Она вернулась домой.