skit

Смотреть на очередной концерт, посвященный окончанию этого кровожадного и беспощадного политического боя, было достаточно скучно, и Сокджин то и дело зевал, не понимая в полной мере, зачем его пригласили в столь нудное место. Антураж вокруг него напоминал какую-то вычурную массу, только-только вышедшую из антиутопических книжек, где высший класс неизменно изображается каким-то ярким, облаченным в перья, блестки, разукрашенным мелками детскими — все это выглядело так несуразно. И сейчас мужчину все это кружило на пальце, с его безмерной скукой игрались, как только могли, и даже не просили за это прощения. Сливаясь с серой массой солдат, сидящих на последних рядах, и всяких там командиров, полковников, расположившихся впереди, несчастный военный юрист мог думать только о том, как же медлительно время, когда безмолвные минуты натягивают его на проволоку очередной военной песенки. Кажется, эти музыканты только и ждали все четыре года этого момента, ведь всякая мысль уже была исчерпана в музыке, а все, что связано с политикой, обычных слушателей крайне интересует, если это, конечно, написано достаточно понятно для них. И поэтому стоящая в самом центре женщина в строгом платье низким голосом пела о боли и скорби матерей, чьи сыновья так и не вернулись обратно, а стоящие сзади дети ей аккуратно подпевали, вознося свои высокие голоса под купол. Да, это могло бы растрогать кого угодно, но уж точно не Ким Сокджина, так что, развалившись в кресле, он мог только ожидать долгожданного конца, чаще поглядывая по сторонам, чем на надрывную натянутую скорбь певицы. Остальным, казалось, тоже не очень-то она и приглянулась: старшие все перешептывались о чем-то, выясняли отношения, иногда в чем-то друг друга упрекали, а младшие солдатики, очевидно, и вовсе забыли, где находятся, все их мысли были посвящены долгожданному возвращению домой. Ах, прошло целых четыре года! Не верится даже. Хотя теперь все вечно настаивают на том, чтобы называть эти места, где приходилось пропадать, «домом», ведь завоевание части территории прошло крайне успешно, а раз так случилось, то каждый имел личный долг перед воинственной родиной — позаботиться об ее отростках. За окном уже, наверное, близился закат, багровый и ничуть не дружелюбный, но такой родной и пугающий, что кровь в жилах стыла. Мужчина смаковал сладостное предвкушение перед первой своей ночью секретной работы, и по сравнению с ней для него вся эта концертная мишура напоминала разве что зловонную массу. В темном зале никто бы не узнал, насколько эта ночь должна была быть удивительна, поэтому они пытались наслаждаться последними вечерними вздохами. Оркестр, сменивший ту самую скорбящую женщину, начал спешить и даже немного ошибаться: очевидно, им тоже хотелось уже побыстрее закончить этот фарс и разойтись по домам к возлюбленным и не очень, к новому одиночеству и ясному-ясному месяцу на балконе. Дирижер, вечно зачем-то оборачиваясь, не в такт размахивал руками, превращая мелодию в что-то отдаленно напоминающее то гнетущее чувство отправления на службу. И отчего-то все военнослужащие и приглашенные сюда полевые медсестры, доктора и даже судьи военных трибуналов решили, что концерт закончен, поднимаясь со своих мест и негромко хлопая мягкими сидушками по спинкам. Сокджин посчитал это неуважительным, но поднялся следом не в силах уже слушать одно и то же нудное звучание и все эти лицемерные «верю», «люблю», «понимаю», «не вернулся», «пришел» и «мир». Подбежав к одному знакомому офицеру, Ким наигранно закатил глаза, демонстрируя собственную скуку от этого концерта. На удивление, его поддержали, показушно засовывая пальцы в рот и тяжело вздыхая. — И когда уже перестанут снимать это? Так надоело, — произнес молодой человек в форме, присоединяясь к этой группке из двух. — Моя мать сказала, что сама уже смотреть не может новости, потому что гороскоп показывать перестали, там теперь только про победу нашу говорят. А чья победа-то? Словно тут мы сражались. — Будто бы и не знаешь ты, что речь здесь совсем не про нас всех, а про новый выгодный образ. Мы же с тобой вместе учились, забыл уже все, что в университете узнал? — поинтересовался юрист, натягивая на себя пальто. — Весь мозг отвоевал. — Лучше и не скажешь, — улыбнулся третий. — Но ты-то, Джин, там не был и оружия в руки не брал, ты же в трибунале работал, так что не тебе упрекать нас. Слова прозвучали колко, и мужчина даже сначала не узнал в них своего старого друга, но, будучи человеком начитанным и грамотным, прекрасно знал, что невежество порождает зависть. И правда: а куда теперь пойдут все эти солдаты, когда они больше не нужны? Будут слоняться по улицам, пока им пособие выплачивать не перестанут, а после уйдут либо в полицию, либо в бандиты. Судя по черной тени, по пятам бегущей за его некогда знакомым соседом по парте, речь здесь точно пойдет о втором варианте. Отчего-то Сокджин даже почувствовал свое превосходство над ним, пусть это и было неправильно. Все, что чувствовал сам Ким, ему казалось правильным, а все, что он думал, он выделял как истинное — все просто. Увидев наполненный снисходительности взгляд юриста, подбежавший солдат решил разрядить обстановку, снова отпуская какую-то несуразную шутку и уводя своих товарищей в курилку. Так как она уже была занята старшими по званию, войти туда сразу же не получилось, пришлось молчаливо болтаться вокруг, глядя на то, как за окном загораются фонари в заснеженном саду. Глядя очарованными глазами на столь легкое и кроткое мгновение зимней красоты, мужчины достаточно быстро забыли о нем и сменили нежность на грубые разговоры в задымленном смердящем помещении. Хотя, если честно, Киму очень даже нравился этот запах, его в каком-то смысле это немного возбуждало, и так он сам себе представлялся героем фильма или романа, а сейчас, стоя в застекленной будке прямо напротив раскаленного заката и искусанного горизонтом солнца, он и вовсе чувствовал себя самым значимым человеком в эти первые дни окончания войны. Мир крутился вокруг него, но он не определял эту мысль как исключительно эгоистичную, ведь он знал: его имя уже скоро войдет в историю, во все учебники. — Какой-то ты слишком довольный, — упрекнул его офицер, выдыхая клубок дыма в морозный воздух. — Давно тебя таким не видел уже, обычно ты просто уставший. — У меня есть важное дело, — ответил он. — Но пока что рассказать не могу, сами понимаете. — Понимаем? — возразил третий. — Колись! Может, приду и жене расскажу, что с самим тобой великим покурил! А она так и растает, сожмет меня в объятиях, позволит сделать с ней все, что угодно, и я сделаю, ах, а все благодаря тому, что с тобой рядом постоял! О великий и могучий! Сначала Джин искренне хотел ответить, но, когда чужие слова переросли из восхищения в очередную шутку со скрытой агрессией внутри, он только вздохнул, про себя пожалев тех, кто не знает еще, насколько эта ночь для него важна: что же брать с глупцов? Их мир такой узкий, измеряется только женами да личными комплексами. У такого карьериста, всегда мечтавшего о международной славе собственного имени, не было времени, чтобы обращать внимание даже на старых друзей. Их тени сзади растягивались и превращались в монстров, убегали куда-то вслед за амбициями. И Ким тоже не мог больше тратить время на пустую болтовню с теми, кого его работа пока что никак не касалась. Затушив сигарету, он достаточно фамильярно распрощался со своими друзьями, улыбаясь и тут же меняясь в лице на выходе. Что-то внутри теплилось, разгоралось, точно его глупая мечта из детства способна была развернуться целым пожаром. В груди все так пекло, что даже несмотря на мороз и отсутствие шарфа на шее, мужчине не было холодно, его щеки покрывались пунцовой рябью, а после от предвкушения даже стали болеть обветренные губы. По дороге до автомобиля он уже не мог думать ни о чем другом и быстро забыл и о глупом концерте, и обо всех этих упреках, и даже об еще утреннем желании выпить перед столь ответственным моментом. Его карьера бежала вперед семимильными шагами, и мир вокруг сейчас точно-точно вращался вокруг одного только Сокджина, все звезды, казалось, только-только сошедшие с погонов, воссияли ярче обычного, дорога замерцала огнями. На секунду юрист почувствовал себя таким же актером, снявшимся сразу же после войны в фильме о последней, музыкантом, резко принявшимся писать о скорби и крови, о черных выжженных землях и полях с трупами, лишь бы побыстрее отхватить новой славы и признания. И это правда: сейчас у него тоже должны были пойти дела в гору, ведь на войне есть не только герои, но и преступники. Больше всего Ким любил в своей работе то, что каждый может обернуться нарушителем закона, преступления никогда не перестанут совершаться, а это значит, что он всегда будет важен в той или иной степени. Война — это уже само по себе преступление, только что декриминализированное, оправдываемое предпосылками, конфликтами, враждой и социально-экономиескими причинами — так считал мужчина. И самое прекрасное: на войне совершается слишком много других общественно опасных деяний, и раз они имеют место быть, раз они всегда будут возникать и их фабула будет волновать обычных людей, право всегда будет необходимо. Следовательно, всегда будет необходим и тот, кто это право умеет применять. Четыре года Сокджин видел этих военных преступников, поэтому сейчас уже находился в сладостном ожидании. Ему хотелось снова увидеть их взгляд, снова услышать оправдания, увидеть, как под его тяжелым взглядом их личность раскалывается вдребезги, и пусть практически никто не раскаивался, Кима это не волновало, ему нравился сам факт того, что он только лишь с помощью инструмента, выдуманного тысячи лет назад, может управлять теми, кого боялись и от кого не было спасения другим. Уже больше трех месяцев он не общался с такими, и это вызывало самую настоящую ломку, у него была зависимость от слез этих крупных мужчин, позволивших себе изнасиловать кого-то или даже убить. В тот момент они все чувствовали себя безнаказанно великими, но после, сидя в наручниках, превращались в деток, боящихся сказать два слова, в глупой надежде, что молчание спасет их, что война окажется более жестокой, что враг нацелит свой удар по этому зданию, чтобы умереть раньше, чем сам закон назначит дату смерти. Так странно. Загорелся красный — и Сокджин неожиданно вновь вырвался из мира своих размышлений в реальный мир вещей, замечая, что его руки буквально дрожат от нетерпения. Наверное, это все же было ненормально, и он должен был прямо сейчас успокоиться до того, как его разум начнет его подводить. Теперь он не судья, он — сторона обвинения, но все же ошибаться права он точно не имел. Смахнув выступивший от волнения пот на лице, он посмотрел на свои смольные глаза в зеркало и, взяв себя в руки, выдохнул. Дорога была дальней, а материалы дела все еще оставались для него загадкой, но все, кто с ним соприкасался, могли только с ужасом говорить: «Надо же… Так… Жутко…» Все делали такие длинные паузы в своих изречениях, что туда можно было вставить пару тройку таких вот лицемерных концертиков, но это прозвучало бы слишком по-детски: сам Ким еще не знал, с кем ему придется столкнуться, но тайно надеялся, что это будет кто-то, кто поднимет его карьеру до самых небес. Наживаться на чужом — одна из главных черт, выработанных юристом в последнее время. В вопросах славы все же лучше забыть о чести.

***

— Казнить бы их всех и все, чего, блин, заниматься этим, кормить их еще, ублюдки не заслужили, — говорил что-то здесь забывший американский солдатик. Здесь их вообще было много, но отвечать на вопрос о причине их нахождения в местах заключения военных преступников никто не хотел, а может и вовсе не знал, да и сами они не особо понимали, что здесь делают, но оружие держали крепко, даже на пальцах все еще были толстые стержневые мозоли, от самих же парней почему-то пахло мазутом и взгляд казался то ли отупевшим, то ли наоборот жестоко пронзительным. Они Сокджину никогда не нравились, особенно своими размышлениями, и он даже посчитал оскорбительным стоять с этими пьянчужками рядом, пока для него искали необходимого человека. Где-то там, за пределами этих стен, ледяная ночь вдруг застыла, замерла, и все переплетения снежинок начали безмолвно ломаться, словно желая что-то кому-то доказать. Война закончилась, и по городу уже который день ходили празднования, но в военных частях словно была вечная минута молчания, прерываемая только глухим смехом этих вот иностранцев, еще не успевших с почетом свалить на свою родину. Ким даже и сам не знал, отчего же его так раздражают американцы, но и бороться со своей неприязнью к ним он как-то не собирался: в работе не мешало. — Нет, ну дебилы, правда ведь? — продолжал солдат по-английски. — Зачем судить этих мразей? Без суда непонятно, что это ублюдки? Один изнасиловал ребенка, второй там, не знаю, убил беременную, и какая к черту разница, осудят их или нет, если все они будут убиты? — Ладно тебе, не мы тут решаем, — пожал плечами другой. — Вон какие важные ходят, надо же как-то зарплату отрабатывать. У нас бы там с ними быстро расправились, не церемонились так точно. Иногда вот только приходилось, когда дело пахло горячим, а все из-за ой каких справедливых белых мамашек, вот и все. Им нравится думать, что, когда они говорят о жизни всяких там бедных мусульман, Бог смотрит на них и думает: «Оу, эту детку я забрал бы к себе порезвиться на небеса». Что смеетесь? Мне такое лично говорила одна дура, я бы такой бред сам не выдумал. Когда до Сокджина наконец дошли, он почувствовал облегчение. Его достаточно быстро отвели подальше от этих рослых юношей, уводя по хребту закрытого изолятора; отчего-то коридор был заполнен картинами, то ли привезенными из-за границы, то ли украденными оттуда же — кто знает. Почему-то все продолжали скрывать, а лицо старшего выражало какое-то подобие скорби, но только не той абстрактной, а весьма конкретной, настоящей. Он был высокого роста, но сейчас шел сгорбленно, держа руки за спиной, на морщинистом лбу образовывались испарины, и он периодически кривил рот, противно причмокивая и не зная, как начать говорить. Ким знал, что в таком случае настаивать было бы излишним, да и если дело просили не раскрывать до определенного момента, а самого заставили работать и приезжать сюда по ночам, то что-то совершенно точно было не так. По правде говоря, тот момент предвкушения прошел и теперь был только некий страх, что его новая работа связана с каким-нибудь государственным переворотом. В политику вляпаться совсем не хотелось, так как если на преступление у людей взгляд достаточно однозначный, то на нее — нет. А хотелось прославиться беспрекословно, чтобы имя никогда не было загрязнено чьей-то чужой идеологией. — У нас очень много вопросов, — все же начал старший, останавливаясь около двери. — И мы все еще не понимаем до конца, что же там произошло. Об этом хотели сначала написать журналисты, но мы им запретили под угрозой серьезных санкций с нашей стороны, сам понимаешь, иногда цензура необходима. Это такой случай. Сокджин слушал внимательно, но никак не мог понять, зачем и к чему все вокруг его так готовят. Закатив глаза, он решительно сделал шаг вперед, сразу же обозначая свою готовность работать даже с вышедшим на землю из разлома тектонических плит дьяволом, готов работать, окунувшись в ад чужого психоза, ведь если это означало карьерный рост и правосудие, то не было разницы, что именно придется узнать и спрятать глубоко в себе. Война всегда порождает много грязи. Войдя в комнату для допроса с двумя офицерами внутри, юрист низко им поклонился и на секунду даже увидел, как его тень в зеркале отражается незнакомцем. Присев за стол напротив пустого места для преступника, младший вновь озарил пламенем своих глаз этого сгорбленного старика в тридцатилетнем теле. Тот вложил в руки в карманы и наконец передал тоненькую папку с делом, напечатанным пока что специально в единичном экземпляре, чтобы, если что, информация не смогла просочиться куда-то еще. Киму решили ничего не объяснять, так что он безмолвно сам раскрыл тяжелые листы, вчитываясь в содержимое и тяжело вздыхая. — То есть вы просто ставите меня перед фактом? — спросил он, не отрывая взгляд от бегущих вперед строчек. — Совсем ведь ничего неизвестно. — А спросить не у кого, — пожал плечами старший. — Только у одного этого ублюдка. И все. — Но там же была целая деревня… Ну как это возможно? Вернее, возможно, но… — Ты просто еще не видел это ничтожество. И почему-то здесь Ким не смог сдержать улыбки, заставившей собеседника посмотреть на него с какой-то опаской. Теперь Сокджину хотелось увидеть этого человека еще сильнее, хотелось узнать его и изучить, скурпулезно, с хирургической точностью, даже если внутри такого чудища был полный хаос. У всего есть своя система вещей, и даже у подобных ему психов есть, и пока она существует, закон будет действовать — в этом мужчина был убежден. Заполнив необходимые документы и подписавшись своим именем под всем, что будет происходить дальше, ближе к четырем часам утра он наконец смог встретиться с тем, чье имя здесь тщательно старались не произносить. Его заводил всего лишь один человек, тот самый американский солдатик, явно не особо понимавший, с кем имеет дело. Он держал мозолистыми руками чужие одежды, расслабленно глядя по сторонам. А сам «монстр» послушно шел впереди, и он казался… Разочаровывающим. Если бы сейчас юрист мог позволить себе слабину, он бы даже рассмеялся в лицо этому низенькому мальчишке в тонкой серой рубашке без номера. Его усадили на стул и закрепили руки в наручниках на столе, отходя в сторону. Допрос должен был проводиться закрыто, без прямого участия других, но, понятное дело, все записывалось и отслеживалось, так что Ким решил начать без приветствия: другие бы не одобрили вежливости. — Ваше имя Пак Чимин? — спросил он в крайне небрежной манере, сразу же задавая недоброжелательный тон беседы. — Мое имя Пак Чимин, — также небрежно ответил преступник, вытягивая ноги во всю длину и откидываясь на спинку. — Меня можете называть просто Джином, — вздохнул он. — Знаете ли вы, почему сидите здесь? — О, бравая полиция мне все рассказала, не переживайте, — он улыбнулся. — А сами вы не знаете, почему оказались здесь? Или надеялись уйти без наказания? — Я не вижу смысла в любой надежде, так что я готов понести наказание за содеянное. А еще: мне не жаль. Мне наплевать, — он пожал плечами, добавляя: — Говорю вам это, чтобы вы больше меня не спрашивали о подобных глупостях. Что-то определенно было не так. Мертвенная тишина в самом изоляторе тоже стояла недолго, и помимо такого заигрывания за дверью вечно разносились молитвы сожаления. Кто-то делал это на родном корейском, кто-то — на северокорейском акценте, некоторые молились на китайском, но язык в этих завываниях не был так важен, ведь все просили об одном: все безумно хотели жить, и воля к жизни у них появилась именно сейчас, когда все их существо оказалось в оковах клетки, а та ярость, что привела их сюда, испарилась, подменив себя океаном трусости и целой вселенной жалости к себе несчастному. Ким старался не обращать на это внимания с самого начала своего прихода, но сейчас кто-то так отчаянно завизжал, что у старшего все мысли куда-то спрятались, он даже цокнул, вновь утыкаясь в материалы дела. — Когда вы были призваны на службу? — В самом начале, как только граница была нарушена северокорейскими солдатами, — скучающе ответил он. — Разве там не написано, что я был контрактником? Ах, так печально, а я был таким известным курсантом в своем отряде, вы даже не представляете. Наверное, все еще меня с доски почета не сняли. Вот умора будет, правда? Когда по новостям скажут, что я убил пять сослуживцев и еще и заодно целую деревню вырезал. Представляю, как же много людей будет меня осуждать. — Вам хочется этого? — слегка улыбнулся Джин, тоже откидываясь на спинку. — Нравится такая ужасная черная слава? — И вам она нравится, не так ли? Но меня она будоражит, возбуждает, волнует — можете написать там любое понравившееся слово. — И вам нравится тот факт, что вы убили всех этих людей? — Нравится — чего уж тут скрывать! Очень даже нравится, я совсем не сожалею, — он улыбнулся, вновь услышав чужие крики где-то дальше по коридору. — А вы служили где-то или всю жизнь таскались только по трибуналам? Убивали когда-нибудь? — А я должен был убивать, чтобы вас судить? — он с интересом придвинулся чуть ближе, заглядывая в чужие глаза. — Или вы очень хотите рассказать мне, что почувствовали во время убийства? Своего самого первого убийства. — Ах, да вы проницательны! Вы мне нравитесь. Отчего-то это льстило Сокджину, но после его резко ввернули в мир разрушенной надежды, туда, где нет смысла говорить ни о свободе, ни о чести, ни даже о родине, ведь не родиной были влекомы те, кто войну эту начал. Юноша перед ним с каким-то звериным оскалом улыбнулся и под чужую истошную молитву начал разбитыми губами говорить о своей истории, начиная ее со слова «любовь», и из его уст это звучало так грязно, беспричинно и безначально, что захотелось выплюнуть воспоминания об этом сразу же после их получения. Но любовь есть любовь, и раз с нее что-то началось, то что-то обязательно закончится жестокостью. В глазах преступника и правда не было ни грамма сожаления, но и других чувств тоже, и вся эта навязчивая, показушная игра казалась мужчине странной, по меньшей мере — напускной и фальшивой, вот только все, что выяснилось дальше, заставило на секунду замереть, и юноша прошептал: — В детстве мой отец сказал мне, что причиной всего является любовь и что в мире нет ничего важнее любви. А после вдруг заулыбался ярче той единственной звезды на обрюзглом затуманенном небе, он рассказал о том, как в первый раз их всех загнали в поезд, и тогда он и еще несколько солдат три ночи ехали, не зная сна и крепко сжимая оружие в своих руках, не зная, стоит ли его прямо сейчас применять и как отличить лицо врага от друга. Бывший солдат улыбался, рассказывая про те холодные замкнутые дни, когда их везли куда-то в душном зловонном вагоне, выдавая за груз, после чего высадили около замерзших до самого основания болот, и они шагали по скользкому льду, после — ползли по нему, притаившись в снегу, еще через пару часов — оказались под сводящим с ума градом из пуль. Сокджину всегда было любопытно узнать, что же те несчастные думают о себе и о войне в такие моменты, и ответ ему дали исчерпывающий, ему сказали, что там, под огромным пером чужих желаний, ты не думаешь о чем-то страшном, а просто приказываешь себе подняться и делать шаг вперед. В этом не было героизма, и сидящий перед ним преступник прекрасно понимал это. Тогда он сам себя ощущал птицей с раскрашенными крыльями, свалившейся с самого поднебесья на разбитый квадрат земли. Тот первый бой — наказание окружающей среде за свою ошибку в виде человека — так казалось Чимину. Поэтому он поднялся и во имя любви кинул гранату прямо в траншею, а та не долетела и подорвала одного из его товарищей, разрывая тело бедняги на куски. И что он тогда чувствовал? Честно говоря, времени задуматься об этом особо не было, и оттого солдату быстро пришлось бежать ближе, убивая уже настоящего врага — какого-то мальчишку, явно выставленного как пушечное мясо. Первая пуля в него не попала, зато остальные — точно в цель, изрешитили его, будто зверя какого-то и повалили на землю навзничь. И даже тогда ни о чем не думалось, даже когда и второй мальчишка, впервые сегодня взявший в руки что-то способное убивать, свалился туда же. Когда попадаешь в голову, у людей меняется выражение лица, словно они вот-вот заплачут, и также уродливо все и умирают. В глазах их не остается ни страха, ни боли, оттого и самому смотреть не страшно, но тот момент, когда их эмоция действительно меняется от этого выстрела — тогда и становится чуточку жаль. Пак рассказывал об этом с жестоким безразличием, иногда пускаясь в какие-то пространственные размышления о смысле человеческой жизни и каждый раз приходя к молчаливому выводу о ее бессмысленности. В эти моменты мужчина невольно опускал взгляд на его руки, такие же спокойные, с кровью под ногтями, они казались неестественно бледными, поэтому даже в тусклом свете лампы можно было рассмотреть вздувшиеся красные полосы на ладонях, выступавшие вены, даже несмотря на крайне низкую температуру как внутри этих стен, так и за ними. — Свобода — то, за что так отчаянно воевали мои друзья в тот день. А я не знаю, за что воевал я сам, — продолжал он. — Просто шел по трупам и думал, что мне даже нравится этот ужасный запах, знаете, такой… Такой мерзкий, словно вот-вот тебя стошнит, пахло кровью. Мы уезжали только на утро следующего дня, это была наша победа, но меня оставили сидеть рядом с моим товарищем, чье тело сильно потрепали. Я на секунду решил посмотреть, что же там под его формой, он не мог сопротивляться, хоть и сжал тогда мою руку, умоляя этого не делать, а я открыл все равно. Его органы буквально вывалились наружу. Он умер вроде бы через час, не помню уже. Забавно было. Этот юноша нравился Сокджину, но не как человек, а как субъект преступления, как тот, кого можно было изучать, и сейчас мужчина, пусть и уставший от бессонной ночи, занимался этим тщательнее обычного, пытаясь в каждом слове найти хоть какую-то зацепку, но все понимая: ему отвечают на вопрос без задней мысли, да и вопрос этот даже не связан с самим делом, но для потомков, для того, чтобы после студенты возвращались к личности такого преступника, все это очень даже нужно. И Чимин позволял исследовать себя, пусть глаза его все еще точно застыли в той мертвой тишине, что сопровождала их поезд после первого столкновения. Одинокая вьюга за окном набирала обороты, и чем ближе подкрадывалось утро, тем сильнее становилось ее волнение. Изолятор находился вдалеке от шумного празднующего города, и там не было этих сугробов и безмолвия, а здесь же окна с закрытыми решетками дрожали от столь сильного ветра, и зима то и дело заглядывала через них, постукивая в бешеном такте и точно здороваясь с таким же монстром, как и она сама. И преступнику явно нравилось это всеобщее безумие вокруг содеянного, ему хотелось еще больше мирового резонанса, и из уст его так и слетали похожие желания, а глаза не выражали ничего. Там, за зрачками, не было никаких желаний. Две пустоты. — Любовь — это самое важное, — повторил он. — Мой отец сказал мне это перед тем, как уйти навсегда. Забавно правда? С тех пор мне тоже нравится оправдывать любовью любой свой поступок. Может, поэтому я могу сказать, что я воевал ради любви. И убил ради любви. Вас такой ответ устроит? — Однако я даже не спрашивал вас о мотивах, молодой человек, я интересовался исключительно вашими чувствами во время первого убийства человека, — пожал плечами Ким, но все равно записал что-то в свой личный блокнот, вскоре отрываясь от бумаги и вновь переводя взгляд на солдата. — Вы отделяете убийство других, совершенные в звании солдата, от убийства, совершенного вами в той деревне? — А должен? — он улыбнулся. — Вы и правда настолько глупы, что не смогли понять, зачем я рассказал вам о своих целях? Разве не цель определяет солдата, а его объективное звание? Наверное, так и есть, но я этого мнения не придерживаюсь. Все мои убийства я совершил как солдат во имя любви, и я верю в это. — Боже, что за вздор? Вы со мной играетесь? — закатил глаза мужчина. — Я не против, но давайте без глупостей, вы, как мне показалось, не самый глупый человек. — Боже, да что за вздор? Вы зря так подумали, меняйте свое мнение обо мне сейчас же, иначе мне будет неудобно потом идти на расстрел, — усмехнулся он. Время близилось к семи часам, и оттого первые, еще совсем-совсем ранние лучи света начали неумолимо пробиваться сквозь вьюгу, пока та лениво расхаживала чудищем разъяренным вокруг изолятора, иногда взваливаясь на деревья и точно пытаясь отругать их за то, что те не могут ей овладеть и тоже спрятать ее от всего этого внешнего мира за своими кронами. И кто-то, так доселе громко молившийся, наконец охрип, теперь голос его въедался в уши, а английская речь солдат становилась все более и более звонкой, и они обсуждали что-то свое, пока их слова отскакивали от стенок и в них же отражались. Картины в коридоре беззвучно плакали скатывающейся со стен побелкой. — Одиночество, если говорить честно, двигало мной больше любви в убийстве, о котором говорите вы, — снова добавил Пак, переводя взгляд на окно и расположившуюся наверху паутину. — А можно ли узнать кое-что? Может, этот вопрос даст вам зацепку, а то я не очень-то заинтересован в объяснении своих действий. — И что вы хотите у меня спросить? — он сложил руки на груди и слегка приподнял одну бровь. — Сохранились ли сведения о том, кого я конкретно убил из сослуживцев? Мне кажется, в том пожаре все сгорело, но их родителям стоит сообщить, что их дети погибли героической смертью. Она действительно была таковой. Он улыбнулся еще сильнее, а глаза его, казалось, впервые заискрились какой-то дикой печалью, увидеть которую можно только в собственном отражении на впитавших кровь сотен погибших реках, на вокзалах с заросшими путями и разбитыми окнами, где-то в лесном тумане, стоя на замерзшем болоте и чувствуя, как лед под ногами трескается, — где-то там и было нечто схожее с этими карими омутами. Это не давало покоя старшему, но время подходило к концу, так что он развернул лист с делом другой стороной и увидел только одно единственное имя — Чон Чонгук, — но решил соврать: — К сожалению, имена не сохранились. Все же вы были просто пунктом проверки, кто же знал, что такое случится. — То есть вы не знаете, кто отдавал долг родине вместе со мной? Достаточно лицемерно говорить это солдату. — Солдат — не тот, кто убивает во имя любви, да и не жестокому убийце упрекать свою страну в лицемерии. — И то правда, — усмехнулся он, — ну тогда впредь я не произнесу ни слова, раз нет имен. Кажется, первая их встреча прошла слишком странно. Младшего увели призраком по коридорам, точно пряча от всего остального мира в простом и в то же время диком нежелании признавать, что на этой земле могут ходить и дышать такие жестокие и бесчеловечные люди. Ким почувствовал себя утомленным, но твердо решил, что теперь, когда он ввязался во все это, он не отпустит свой шанс заполучить славу как лучшего из юристов, лучшего из тех, кто использует уголовный закон по назначению — для справедливости. Или он просто очень хотел убедить себя в своих благих намерениях.