skit

Теперь на руках у Сокджина было несколько козырей, и сам мальчишка об этом явно не знал, и от такого расклада вещей мужчине все это нравилось все сильнее и сильнее. Конечно, он не имел права так думать, но кто бы ему запретил? Во всяком случае, пока мысли не наказуемы, Ким мог спокойно улыбаться в диком экстазе от собственной работы. Конечно, делить вторую ночь исключительно с материалами дела было не так уж и весело, но все еще лучше, чем разделять свою постель с этим диким одиночеством, разросшимся по всей квартире и взяв свое основание из сердца ее хозяина. Похаживая из стороны в сторону вдоль небольшой комнатки в изоляторе, выделенной для него специально вооруженными силами, юрист пытался сложить сказанное вчера Паком с собственными догадками, то бросаясь в полутона этой истории, то приходя к выводу о полной невменяемости этого человека. Невменяемость исключает ответственность, и, безусловно, в данном случае это никак не спасло бы несчастного, но Сокджин должен был лично удостовериться, что не выдвигал обвинение против того, кто не может осознавать характер своих поступков ни в какой из возможных мер. Прислонив пальцы к подбородку и тут же переместив их на щеку, задев обветренные губы, мужчина вдруг оглянулся назад и посмотрел на окно, за которым уже вовсю расцветал ясный зимний день. Вчерашняя пурга куда-то исчезла, спряталась в норку лисиную, уступив свое место милому, сладкому морозу, а тот в свою очередь украсил все стекла дивными узорами, нарисовав заснеженные цветы прямо в самом центре рамы. Ким сделал шаг навстречу и коснулся подушечками этой мгновенной красоты, чувствуя, как уставшее тело его наполняется новыми мыслями. Бывает порой такой момент, когда не можешь сам для себя сделать вывод, имея на руках информацию, а на секунду думать об этом перестанешь — и сама идея закрадывается в кору мозга. Обкладывая такую идею словами и перевязывая ее здравым смыслом, юрист вдруг обернулся к столу и тут же присел за него, начиная писать свои рассуждения. Чимин явно не был глупым, и он руководствовался интересными категориями, а это значит, что нельзя было доверять ни одному его рассуждению — так подумал старший. Но только глупцы лгут об объективных фактах, так как если их проверить, то можно найти ложь в сказанном, тогда и все остальное подвергнется сомнению, и отсюда был сделан вывод, что убитых солдат действительно было пять, но все остальное — абстрактное и эфемерное — правдой скорее всего не являлось. Больше всего вопросов вызывала история первого убийства, складывалось ощущение, что это нечто чуждое, странное для самого преступника, словно он отражал в себе чужую жизнь и пытался выдать ее за свою. Тяжело вздохнув, Ким принялся снова исследовать переданные ему личные характеристики из кадетского училища. Их было всего две — на имена Чон Чонгука и Пак Чимина. На фотографиях курсанты казались такими еще молодыми, первый был очень серьезным, второй же улыбался, и если уже погибший обладал крайне неблагоприятной репутацией, не самыми высокими оценками и, видимо, одним из самых низких показателей активности, то сам «монстр» и правда описывался как честный, послушный и добрый молодой человек, живущий с верой в идеалы своего государства и превозносивший долг перед родиной в личную цель. Безусловно, такой понравится любому, особенно перед началом войны и во время ее самых страшных первых лет. Джину было уже не много не мало, а целых тридцать лет, и он-то точно мог со стороны взрослого человека понять, кто на войне погибнет первым — самый смелый. И раз преступник не погиб, следовательно, в бой отчаянно не бросался, и оттого, как полагал сам Ким, он точно достаточно умен, чтобы постараться обхитрить его, но недостаточно хорошо осведомлен о том, о чем говорит — о жестокости. Таков был преждевременный вывод самого юриста, но утверждать что-то было бы глупо, так что он пометил эти мысли карандашом, поднимаясь из-за стола и уходя дальше по холлу. Пьянчужки неизменно сидели в коридоре, глядя по телевизору на новости и иногда поднимая фляги — такое попустительство для интервентов заставило старшего вновь закатить глаза. Накинув на плечи пальто, он решил лично проверить адреса, на которые были приписаны и Чон Чонгук, и Пак Чимин. Уже после, сев в машину и развернув карту Сеула, он понял, что те проживали в одном доме. Оказавшись рядом с этим районом, Сокджин, однако, почувствовал себя как-то неспокойно, точно мысль какая-то впивалась ему в голову и не давала вновь сосредоточиться. Ударив себя пару раз по щекам, он уже было хотел разблокировать двери и выйти прямо под поцелуи морозного солнца, но все же в последний момент одернул себя и крепко сжал руль. Изначально планом был приезд в нужный квартал и небольшая проходка вдоль этих улиц, но, заехав чуть дальше, он наконец понял, что дома эти уже давно были расселены. Разбитая пятиэтажка с забытыми вещами казалась какой-то одинокой, а шарящие вокруг подростки в черных кожанках и приподнятыми вверх прическами доверия не вызывали, так что возвращение в изолятор было достаточно поспешным. И все же кое-что можно было вычленить даже из столь бесполезной поездки: Пак Чимин был знаком с погибшим с самого детства, учитывая их совместное поступление в кадетское училище в двенадцать лет. Отношения между ними выяснить было бы трудно прямо сейчас, но Джин, основываясь на своем опыте, предполагал, что это была либо дружба, либо лютая ненависть, заставившая одного решиться на полный жестокости и безрассудства шаг. Дело становилось все понятнее для мужчины, но он не хотел быть категоричным, поэтому сейчас мог только с нетерпением дожидаться новой встречи.

***

Порой время превращается в гильотину, и если это самый честный способ казни, самый правильный, тогда и эти кровавые минуты стоило ожидать с покаянием, с верой в справедливый суд. Сокджин, увлекающийся своей работой и ныряющий в нее с головой всякий раз, когда в его руки попадало дело, ждал приближение полуночи вместе с приставленным к нему офицером, и каждый из них все смотрел и смотрел на медленно, плавно бегущие стрелки. Порой даже казалось, что они вдруг начинали дрожать и трястись еще сильнее с каждым их новым тяжелым вздохом. Очевидно, сама земля решила поиграться с ожиданиями несчастных, раз начала неожиданно двигаться медленнее. Вот только цели этого ожидания были у всех разные, ведь пока сам юрист хотел встретиться и выяснить всю правду, сидящий рядом придумывал оправдание, он знал и в то же время сам себя убеждал в том, что это оправдание никому здесь и не нужно. Ведь преступник — это преступник, исключение из категорий человека, а тот, кто совершил массовое убийство — тот, кого сам Бог в любом своем имени не пожелал бы видеть даже в Аду, так что представитель силовых структур то бросался в пот, то сам себя успокаивал, но не знал, какая реакция будет у Кима и боялся ее больше, чем небесной кары. Отчего же так — сам он не знал. Когда время наконец перешло рубеж следующего дня, а внутри изолятора вновь наступила эта полуночная тишина, длящаяся всего каких-то пару часов, пока ожидающих наказания вновь не настигли кошмары, двери в комнату раскрылись, и уже двое корейских солдат ввели внутрь того самого мальчишку, но теперь уже не такого чистого в лице. Джин сразу же понял, что случилось, но решил, что не может причитать кого-то в этом, так что, только окинув офицера взглядом, он присел за стол и дождался, когда руки Чимина снова прикуют к середине. — Сильно вам досталось. Сразу видно: ногами били, — сказал старший, раскладывая свой блокнот и папку с материалами. — Сразу же после медицинского осмотра, что ли? — Я уже и не помню, знаете, память отшибло, — улыбнулся младший, откидываясь на спинку. — Узнали что-то? — А ты решил со мной говорить? — вдруг повел бровью он. — Мне казалось, ты вчера в конце отказался сотрудничать с нами. — Неужели? И я такое говорил? — он уже почти смеялся, даже не глядя на юриста. — Черт, а ведь я даже и не помню этого. Вот умора. Киму даже в каком-то смысле нравилась эта игра, ему нравилось управлять этим человеком, ведь он уже помнил главную особенность этого мальчишки: он очень плохой актер. Его смех сейчас был таким наигранным, точно он очень-очень хотел, чтобы ему поверили, но в действительности не мог смеяться по-настоящему. Украденный смех — черта, появляющаяся у всех солдат, побывавших не на одном огненном поле, поэтому юрист резко, даже не дослушав сказанное преступником до конца, спросил: — Расскажете о самом запоминающимся событии? — он слегка придвинулся, складывая руки в замок и специально отталкивая ручку подальше от себя. — Что-то, что, как вам кажется, вас изменило. — Если так подумать… — он посмотрел вверх, вдыхая холодный воздух и добавляя через пару секунд уже с улыбкой: — Тогда ночь перед убийством была самой запоминающейся. Знаете, что я тогда сделал? Знаете? — И что же? — старший буквально перестал дышать, настороженно глядя на сидящего перед собой. Офицер, все это время наблюдавший за происходящим, только бегал глазками туда-сюда, его сгорбленный силуэт сбоку напоминал тролля из детских сказок про монстров, еще мгновение — и он превратился бы в черный пляж. Комнату окружала темнота, и ночь за окном, такая чистая и ясная, давала разглядеть себя даже через окно и ставни. Но Пак, специально выждав пару минут чуть ли не с открытым ртом, неожиданно замолчал, глядя исключительно на открывший свои облачные одежды голый месяц, так и манивший отразиться в чашке чая. Со вчерашнего дня здесь что-то изменилось, и юноша медленно перевел взгляд в другую сторону, заметив на ранее пустой стене, картину. Разглядеть в полутемной комнатке ее изображение было трудно, но, сощурившсь, он кое-как смог рассмотреть идущих рука об руку возлюбленных. Забавно, что нечто подобное вообще оказалось в таком месте. — Так и будешь молчать? — спросил хриплым голосом офицер, тяжело вздохнув. — Словами тот день не описать, так что зачем мне вам все это рассказывать? — он усмехнулся. Ким знал об этой тактике, он так и думал, ведь все не могло было быть так просто, поэтому и не ожидал чего-то, просто лелеял глупую надежду, а вот старший из всех присутствующих явно разозлился, сгорбился еще сильнее и почти ударил по столу, но остановился. В этом смысле он был очень даже похож на этих американских солдат, распивающих здесь до отправки домой и не думающих ни о чем. Такие глупые люди всегда думают, что жестокостью можно добиться чего угодно, но сам юрист такого мнения не придерживался, поэтому, услышав оправдание Пака, только тяжело вздохнул и сам себе кивнул, крайне недовольно глядя на уполномоченного и как бы упрекая его за излишние эмоции. — А если рассматривать самое запоминающееся событие без учета вашего преступления, что это было? — снова спросил Ким, сжав ручку между пальцами. — Может… — задумчиво прошептал он. — Думаю, я могу рассказать вам это, оно все равно не натолкнет вас на нужную мысль. — Посмотрим, — с улыбкой кивнул старший. Все, что выходило из уст этого человека, казалось каким-то несуразно диким, выдуманным, и оттого новая история тоже была полна странных оттенков. В голове Сокджина место, которое описывал преступник, представлялось пугающе желтым, грязным. Там было три невысоких панельных домика и гигантская площадь, как это принято было строить в стране врага. И сам Чимин шел очень осторожно, в ярких лучах солнца рождалась тревога, юноша прижимал к себе оружие и старался не выглядывать из-под каски, точно зверь дикий. Остальные тоже крались, быстро перешагивая по обломкам асфальта и надеясь, что прямо сейчас их не коснется обстрел. Этот район должен был быть уже защищен, но передвигаться по открытой площади даже в якобы безопасном месте — самоубийство, и все же руководитель их отряда решил пойти именно этим путем, но встал в такой позиции, что в него не попали бы ни с какого бока: он был полностью защищен живым щитом. Они шли медленно, и тишина вокруг напрягала слух, мальчишка чувствовал тяжелое дыхание каждого, и это зловоние улицы казалось невыносимым. Он шел так, что в него выстрелили бы первым, и оттого все для него становилось еще опаснее. Умирать совсем-совсем не хотелось, а молиться о спасении было некому, так что все те десять минут их похода по, считай, открытому полю казались вечностью, каждый шаг давался со страхом, но солдат подгонял трусливый старший, обкладывая их матами и говоря, что они обязаны его защищать. В голове все проклинали его, ведь в действительности они могли и пойти по другому пути, придумать хоть что-нибудь, чтобы не идти так открыто в стратегически неважному объекту. В тот момент им оставалось пройти совсем немного, чтобы оказаться за щитом огромного бетонного монстра, им всего лишь не хватило какой-то минуты перед тем, как в них выстрелил снаряд. Он пролетел мимо самого Чимина, но слишком близко, чтобы его не оглушить. Только на секунду зажмурившись, он потерял равновесие и рухнул, его ноги оказались охвачены пламенем. Дикая боль наступила не сразу, а крик командира и вовсе не нашел свое отражение в его ушах, среди поселившегося молчания внутри солдат никак не мог найти себя, и если бы его не подхватили, он бы точно так и остался там. Это всего лишь мгновение, но он помнил, как двух идущих перед ним попросту снесло, одного самим снарядом, второго — ударной волной. Их тела тогда показались такими невесомыми и маленькими, хрупкими, точно шахматные фигуры. — О, тогда мне еще казалось, что я больше никогда не буду слышать, — улыбнулся Пак, — а когда все же снова начал, то первым моим воспоминанием стал плач. Кто-то, чье имя преступник называть отказался, так же, как и этот сгорбленный офицер, сидел там, за бетонным щитом, и горько плакал об убитых друзьях, пока сам Пак лежал рядом и смотрел на чистое, но такое далекое небо. Солнце было так высоко, кружилось где-то вдали фальшивой актрисой, смотрело прямо в глаза и их беспощадно выжигало. Обожженные ноги неприятно покалывало от жары, и думалось даже, что сейчас на них налетят дикие птицы, коим до войны дела не было, и когда они налетят и склюют их всех до самых косточек, тогда и закончится весь этот ад. Но ноги зажили, и птицы все лежали побитыми на земле, а все никак не заканчивалась эта резня. Но осознание этого пришло позже, а в тот момент был только этот горький-горький плач, слезы капали прямо на руку юноши, и он чувствовал их тяжесть в себе, отражаясь в небесах ничтожеством. — Главное ведь, что, как оказалось, мы шли по этой площади, потому что там была лавка ювелирная рядом, на карте было отмечено, — добавил он. — Командир просто хотел прихватить себе драгоценностей, чтобы продать их подороже, а нам соврал, что их штабу передали команду двигаться туда и найти склады с провизией. Нас там шло тридцать, а, очнувшись, я только пять и увидел. — Ноги ваши теперь в порядке? — спросил Ким, глядя прямо в глаза преступника. Юноша и кивнуть не успел, как юрист тут же соскочил со своего места и присел на корточки рядом с ним. Сопротивляться было бы сейчас уже глупо, так что Паку пришлось покориться и позволить разуть себя. На удивление, никаких следов ожогов, даже шрамов от них не осталось, зато была весьма примечательная рана в ноге, похожая на стигмату. Мужчина внимательно ее осмотрел, тяжело вздыхая и делая для себя определенные выводы. Ноги мальчишки были грязными, плохо пахли, в некоторых местах виднелись расчесанные ранки, вокруг которых образовывались весьма примечательный красные полосы. — Что же так? — спросил Ким. — Я вчера заметил, что кожа у вас тонкая, бледная, значит, шрамы бы от ожогов точно остались, а как-то их здесь нет. Чимин явно напрягся, не зная теперь, что сказать, а в это время старший продолжил, закатывая рукав своей рубашки и показывая темный грубый участок кожи на своем запястье. Когда-то в детстве его матушка взяла его с собой на завод, где работала, и случайно обожгла своего сына, уронив паяльник. Даже сидящий офицер удивился этому молчаливому факту, сразу же понимая, что Джин и правда в своем деле достаточно хорош и ложь распознает быстро, вот только толка от этого не было: какая разница, что там произошло, если сам факт убийства не отменяется? Какая разница, если этого человека все равно ждет смерть? — Славно, — выдохнул бывший солдат, — вы меня подловили. Я рассказал вам неправду. — Уверен, это настоящая история, — сказал мужчина, усаживаясь обратно за стол. — Просто не ваша. И вы там даже скорее всего были, но отбросило взрывной волной не вас. В работе с такими людьми всегда нужно быть безумно аккуратным, нужно высчитывать момент и действовать резко. Только Пак позволил себе выглядеть неуверенно, как старший хладнокровно нанес свой первый удар козырем. Доставать его, возможно, было сейчас нельзя, но Ким считал, что лучше доверять не только холодной логике, но и инстинктам. Он улыбнулся, снова слегка придвинулся поближе и посмотрел в чужие глаза, говоря наобум, не зная возможных последствий и надеясь только, что это как-то ему поможет в разрешении дела. Он сказал: — Это была история Чон Чонгука? — Позвольте сказать, что вас наняли не зря, — усмехнулся Пак, но тут же отвел взгляд. — А вы мне соврали, что имен не знаете, или узнали только недавно? — А это так важно? Мы с вами друзья, чтобы я думал о том, когда мне лгать, а когда нет? — он приподнял одну бровь и слегка наклонился набок. — А это ведь и правда неважно, — преступник вдруг опустил голову вниз. — Вы меня подловили, поздравляю. Была ли это победа? Офицер улыбался, думая, что это так, а вот сам Сокджин тотчас же понял, что зря так быстро раскрыл эту карту. Теперь он чувствовал не уверенность, а замкнутость, ему казалось, что что-то внутри того, кто был так интересен и жесток до этого момента, уродливо зацвело вновь. И без такой реакции было понятно, что этот самый Чон Чонгук — достаточно важная фигура в этой истории, и исходя из реакции, пусть это и не самый достоверный источник, можно было сказать, что рассказанные истории предположительно являются опытом погибшего. Вот только историй было две, и каждая отличалась. В первой речь шла о том, как кто-то теряет человечность, причиняя и так раненому боль и любуясь изнанкой человека, тонкой ниточкой чужих органов, вывернутых самыми неблагоприятным образом. Рассказанное сегодня — это одиночество и безумие, чужая жадность, и Ким сам для себя предположил, что, возможно, сам Чонгук — тот, кого откинуло волной, а Пак — тот, кто ехал в поезде. — Смотрели когда-нибудь фильмы Альфреда Хичкока? — вдруг спросил юноша, переводя серьезный взгляд на юриста. — Знаете, что он говорил о любви? Что это блеф. Если я сражался ради любви, значит ли это, что меня все это время обманывало собственное сердце? — Не знаю, молодой человек, я здесь не чтобы разбираться в вашей душе, а чтобы узнать, как вы убили пять человек. — Тоже верно, — он усмехнулся. — А знаете, что еще говорил Альфред Хичкок? Что для… Офицеру явно все это надоело, и он снова стукнул по столу, прерывая речь мальчишки и хватая его за воротник. Чимин его совсем не боялся и сохранял животное спокойствие даже под тяжким грузом чужого взгляда. Ему пытались сказать о смерти, верно? Его хотели испугать этим, хотели показать, что с такими, как он, бывает в аду, куда его втянут тысячи людей после того, как все материалы будут раскрыты широкой публике. Сегодня утром он уже ощутил на себе чужие кулаки, пытавшиеся преподать ему урок боли, но что же до нее солдату? Что до нее жестокому убийце? Ему было так наплевать, даже если бы прямо сейчас горло перерезали, даже если бы начали органы доставать один за другим без наркоза, попутно демонстрируя результат сие действия — так все равно. Сокджин терпеть не мог, когда ему мешают, поэтому тут же поднялся со своего места и буквально вырвал чужую шею из хватки старшего и серьезно предложил тому покинуть помещение и вернуться через какое-то время с чистой головой и пустым сердцем. Тридцатилетний старик предложение расценил как личное оскорбление и взбешенно хлопнул дверью. С минуту оставшиеся внутри серых стен молчали. Ким совсем не знал, что ему теперь говорить, он корил себя за ошибку, поэтому и не мог сосредоточиться. В голове было слишком мало догадок и слишком много вопросов. — И выстрел, — прошептал мальчишка, складывая окровавленные руки в пистолет — и несмотря на тяжелые наручники на запястьях! — и как бы стреляя в юриста. — Что почувствовали? Стало страшно? Я ведь хладнокровный убийца. Вы должны бояться. — Точно, — мужчина вдруг улыбнулся, вкладывая в чужие пальцы остро заточенный карандаш. — Ударьте меня так сильно, как только можете. Хотелось увидеть в нем убийцу, хотелось убедиться в его жестокости, и была только одна возможность прочитать его эмоции. И все получилось даже лучше, чем могло бы, все получилось так прекрасно, что само небо от волнения затрещало по швам, открывая пасть и поглощая пространство. Пак сжал основание достаточно крепко, чтобы вдавить стержень прямо в косточку старшего, кровь быстро побежала вдоль слегка накрененного стола, шумно капая на пол и на дорогие американские брюки Сокджина. Ели вдали стали качаться из стороны в сторону, раздался дикий грохот — кажется, не выдержав тяжести снега на своих плечах, одно деревце и вовсе свалилось кому-то на машину. — Если бы Чонгук был жив, он бы сказал, что я ударил кормящую руку, — зачем-то сказал Чимин, улыбаясь и любуясь отраженным в каплях крови светом лампочки наверху. — Символично, да? Он бы меня отругал, наверное. Но больше ему ни одного слова не произнести: он же умер. Такое ничтожество. — Вы его ненавидели? — прямо спросил старший. — Господи, вы даже не представляете, насколько сильно, — он тяжело вздохнул. — Вы, наверное, уже знаете, но я отрезал ему язык перед смертью, чтобы он уже точно и наверняка не смог сказать в мой адрес ни одного плохого слова. Он был задирой, если вам интересно. Такие люди не имели права сражаться за родину и не имели право носить в своем сердце любовь к ней. — О, даже так? — немного удивленно кивнул Ким. — О, даже так, — выплюнул младший в небрежно-утверждающем тоне. Хотелось еще спросить что-то, уже как-нибудь по-настоящему ударить в цель после такой откровенной сцены, но время слишком быстро подошло к концу, и первые лучи рассвета оповестили о том, что встречу пора заканчивать. Этим же занялись и вошедшие американцы, подхватывая бывшего солдата со стула и уводя его дальше по коридору. Дверь захлопнулась — и повешенная картина рухнула на пол, стеклышки цветные вдруг отлетели в стороны, прямо под ноги Сокджину, заставляя того тут же прийти в чувства. — И кто ее сюда повесил? — вздохнул он, собирая осколки и оставляя их на подоконнике. Рамка тоже треснула, и теперь было видно, что с другой стороны рисунок в ней подгорел, полотно явно спасали из пожара, а теперь повесить некуда ввиду отсутствия реальной художественной ценности. Посмотрев в окно на снующих всюду вокруг рухнувшего дерева мужчинок в шинелях, Ким еще с пару минут посидел так, то обращая свой взор к черным пятнам за узорчатым окном, то вглядываясь в пугающую темноту заросшего паутиной уголка. Встречи с этим мальчишкой были такими беспечными и сумбурными, и он вечно говорил на совершенно разные темы, слишком сильно дозируя и фильтруя информацию, и в сухом остатке — полная каша из слов, фальши, смеха и лжи. Клубок чужого психоза, распутывать который пусть и было безумно интересно, но слишком долго и проблематично, так что, слегка помассировав уставшие веки, юрист поднялся и вышел из комнаты, выискивая нужного офицера и отводя его в закрытый зал для одной пусть и безумной, но крайне необходимой сейчас просьбы. И исполнить ее нужно было обязательно в кратчайшие сроки.

***

Правильно ли это? Совсем нет. Необходимо ли поступать именно так? Кто знает. Сокджин никогда не действовал необдуманно, поэтому это его решение имело под собой основания, но свою честь он сейчас действительно должен был запятнать. В учебниках, конечно, о таком не напишут и никто этого мальчишку тоже жалеть не станет, какими бы ни были причины его убийства стольких людей, так что мужчина надеялся, что это действительно даст ему толчок для размышления. Нужно было проверить самое главное, и сейчас это было превыше назначения уголовного закона, ведь последний все же — абстракция, а вокруг Кима разворачивался целый детектив, где он в качестве проводника вел и себя самого, и читателя через рамки загадок и разбросанных всюду головоломок. Переглянувшись с офицером еще раз, он пошел вместе с ним в диспетчерскую, чтобы посмотреть на свой эксперимент через камеру. В такие моменты сам мужчина задавался вопросом о природе собственной жестокости, но пока он использовал ее во благо, ему были благодарны. И он был достаточно разумным человеком, чтобы не преступать закон ради собственной выгоды. В самую первую минуту встречи Чимин уже был избит, и ответственность за его избиение лежала на солдатах, прознавших о том, что тот натворил, однако сегодняшний день доказал, что он не боится такого отношения к себе со стороны власти своей страны, он ей верит и любит ее, во всяком случае, так казалось Киму. С самого первого дня Пак сидел в одиночной камере, как и все остальные преступники его уровня. Рядом с ним располагался обезумевший старик, вечно расхаживающий из стороны в сторону, потерявший способность ко сну. Мысль о расстреле его действительно пугала, и он выдирал собственные глаза — настолько мозг воспаленный не хотел верить в наказуемость содеянного на войне; еще чуть дальше сидела женщина, она все время молилась и крестилась, просила прощения у кого-то на китайском, а села она из-за того, что, предав собственную семью, пошла в пулеметчицы и сама расстреливала южнокорейских солдат, выстроенных в дивную кривую линию на овраге. Тогда ее не волновал ни Бог, ни вера, и сама себя она считала смертью, а теперь, как видно, только и способна что вымаливать легкой смерти. Да и смерть ее действительно будет легкой, намного легче, чем у тех, кто погибал от ее рук. И среди них всех спокойный и рассудительный Чимин казался самым опасным, однако было одно большое «но» — он не рвался к спасению и не просил пощады. Он хотел поскорее оказаться на скамье подсудимых и поскорее встретить свое наказание, хотел, чтобы его имя навсегда запятнали кровью и вычеркнули из истории. Но даже такой человек возбудился и бурно отреагировал на одно только имя старого знакомого, и поэтому Ким во что бы то ни стало должен был как можно быстрее узнать всю правду. — И какие у тебя сейчас предположения? — спросил офицер, усаживаясь рядом и грея руки в карманах. — Мне кажется, его довели до этого состояния, а он боится рассказать. Может, из-за депрессии или еще чего-то и грохнул всех, — не отворачивая голову от экрана, оповестил юрист. — Хочу посмотреть, что будет, если мы воссоздадим похожие условия. Уверен, этот мальчуган ненормальный, и если так, то какая-то его реакция должна будет доказать мою теорию. Он должен проколоться. В этот же момент к спящему Паку в камеру впервые за три месяца завели второго заключенного, после — третьего. Двое взрослых мужчин, грязных и мерзко пахнущих, точно доселе в помоях купались. У одного из них были сальные черные волосы, сползающие сосульками прямо на лицо и закрывая большую его часть, у второго глаза забавно и опасно выпучивались, он напоминал уродливого зверя, пришедшего сюда только ради издевательства над своей жертвой — такая вот истинная природа. И несмотря на их явно угрожающий вид, они не были преступниками как таковыми, просто перебежали границу и оказались задержанными. Может, они и занимались чем-то нелегальным, но это не было связано с посягательствами на жизнь и здоровье, и им пообещали помощь и представление в суде взамен на небольшую услугу — психологическое давление. Это была их миссия, и они ее точно знали, как и знали установленное Кимом правило — не применять физической силы. В отношении Чимина использовать ее было глупо, еще глупее — так вот просто позволять его и без того поломанному сознанию раздробиться еще сильнее под гнетом кулаков. Правду избиениями вытянуть можно только из трусливых и жалких, готовых поджать свой крысиный хвостик в любой момент, и этот монстр таковым не был. Освещенная одним только лучом солнца из расположенного под потолком окошка камера резко стала тесной, душной смердящей, и хладнокровному убийце оставалось только вновь открыть воспаленные от двух бессонных ночей глаза. Безмолвно привстав и осмотрев сокамерников с ног до головы, он усмехнулся, отчего-то ожидая нового удара, но его не последовало, и первый час новые знакомые и вовсе не обращали на него никакого внимания, усаживаясь на пол и о чем-то споря друг с другом, и уже тогда, когда солнце неожиданно скрылось, они начали выполнение оговоренного ими плана, кивая самим себе и разворачиваясь лицом к худощавому мальчишке. — Говорят, тут завелся один пацан, который насиловал мальчишек на оккупированных территориях, по описанию амерканцев очень даже на тебя смахивает, — улыбнулся один из новеньких, складывая руки на груди и подползая ближе. — Знаешь, таким очень удобно сидеть в одиночке, а еще удобнее повеситься в ней, чтобы по закону не отвечать. Небось, уже пытался, да? Тут все такие мелкие занимаются этим от страха. — И верно, — начал второй, выглядывая одним глазом из-под сальных волос. — Нас предупредили, что к психу подселят на пару дней, а из психов только этого педофила и знаем. Тебе лет-то сколько? На вид двадцать пять, в солдаты небось пошел, чтобы детей насиловать, как и все деревенские. У вас же там обычаи такие, небось, и самого явно трахали. Или ты в солдатики подался, потому что там в отсутствие девок вот таких, как ты, и выбирают себе в подружки? Сокджин сощурился, ожидая реакции, но вместо ответа Пак, слегка улыбаясь, только повернулся лицом прямо к подвешенной высоко-высоко камере, пронзительно глядя в объектив и вновь начиная играться с явно следящим за ним Кимом, и тот тоже улыбнулся, принимая правила этой игры и тут же скалясь, ругая себя за излишние эмоции. Этот мальчишка не получит того, чего хочет, и обязательно будет осужден по заслугам.