skit

peter broderick — floating/sinking clann her — & the sea keaton henson — initium Bring Me the Horizon, Amy Lee — One Day The Only Butterflies Left Will Be In Your Chest As You March Towards Your Death

У многих вещей есть своя формула, и пусть не каждое чувство можно объяснить сухой логикой, однако нетрудно догадаться, что помноженные друг на друга одиночество, глупость и ненависть никогда не дадут положительного результата, и даже если делить их на любовь к другим, даже если возводить в пустоту, все равно не выйдет ничего толкового. Вот и Чимин, рожденный от несчастного брака, ничего в себе не содержал, и сам себе напоминал склеенную из кусочков вазу. Как бы он ни старался, загляни под цветастые осколки — ничего не увидишь, пусто. В детей вкладывают что-то, их чему-то учат, и даже если это что-то плохое, это все равно опыт, но когда ребенок не нужен ни матери, ни отцу, то они и слова лишнего ему не подарят, запираясь в разных комнатах и забывая о том, что заключает в себе слово «семья». Маленький Пак помнил себя с шести лет, и он знал, что даже тогда ничего, кроме закрытой двери и спин родителей, он и не помнил, даже ласки не знал, хоть и старался быть нежным с другими. И думалось, что бы было, будь он цветком на окне, что случилось бы, окажись он магнитиком на холодильнике? Изменилось ли тогда хоть что-то? Стал бы он более ценным? Мальчишка в свои шесть не мог мыслить так далеко, но мог зайти в такие глубины в собственных мечтах, таких же пустых и бесполезных. У него было все: своя кровать и комната, выходящее на другой дом окошко с длинным подоконником, были плотные шторы темного цвета и даже несколько игрушек, достаточно дорогих, но заполненных изнутри только пухом и не содержащих в себе никаких прикосновений родителей. Ему их оставляли под дверью, точно не желая контактировать, и что тогда он мог впитать в себя? Кем и чем он мог стать, если все, что он видел, — это кривые стены собственной комнаты? Изредка в доме, точно гром, появлялись разговоры, и они растекались по полу черной грязной массой — хотелось от них спрятаться. Испачканный чужими словами и ничего в себе не содержащий Чимин, оказываясь на улице, всегда терялся, опускал голову и смотрел на мир через призму собственной пустоты, не зная ни ценности домашнего тепла, ни задорного духа улиц конца пятидесятых, когда мир окунулся в беспощадную веру в светлое и безграничное будущее для всех, кто сейчас трудится и старается. Мальчишка не чувствовал себя одиноко, потому что в какое-то время не знал, что это чувство называется именно так, ему казалось, что зудящая боль внутри — результат самого процесса жизни, но в тот момент, когда он наконец осознал это, когда понял, что может быть и иначе, он нашел свой собственный источник личности. От Чон Чонгука неприятно пахло, и он все время ходил в какой-то порванной одежде, иногда носил перешитую женскую, но даже так никогда себя не стеснялся, просто отрекался от других, не желая разговаривать с ними. У него было свое правило: не тратить больше пяти слов на разговоры с незнакомцами, оттого его все и считали во дворе немым. Иногда Чимин открывал окно и видел, как другие мальчишки смеются над ним, разгуливающим по разбитому асфальту в стареньких ботинках. Сам же чудак внимания ни на кого не обращал, но рисовал на грязной земле и порой прыгал по лужам босыми ногами, слегка улыбаясь, когда вода вскрикивала и распадалась под его весом на сотни капель. Ему нравилось разрушать безмолвные вещи. С самим Паком он долго не разговаривал, даже тогда, когда сам незнакомец стал ходить за ним по пятам, иногда повторяя за ним движения и порой хватаясь за чужое запястье, чтобы не потеряться в темноте. У Чона было странное расписание дня, и никто доселе за ним не следовал, так что он в какой-то степени был поражен стремлением своего нового хвостика и разрешил себе тратить на него целых десять слов, после — двадцать, а через год и вовсе снял для себя этот запрет, вкладывая в юного друга все свои идеи о смертности человека. Остальные над ними смеялись, но пока их смех не достигал ушей одного, второй сам пожирал насмешки внутри себя, воспитывая через чужое поведение свое собственное. Чонгук плохо знал своего отца, но тот периодически заходил и говорил ему о кино, о книгах — обо всем, что сам знал, работая сторожем в кинотеатре, куда, впрочем, сына своего никогда не водил. Да и приходил он к нему только на день рождения, принося в подарок новую порцию собственной боли. Порой не нужно поднимать руку и кричать, чтобы травмировать ребенка, нужно просто быть собой и не меняться, и этого будет достаточно, чтобы воспитать в своем чаде нечто, что после сможет разрушить его. «Никому нельзя доверять, даже самым любимым и близким людям», — говорил его родитель, сидя на старом трухлявом диване и поглаживая сына по спине грязными пальцами. И он всегда добавлял: «Но несмотря на это причиной всего является любовь, и нет ничего разрушительнее любви». Эту мысль Чон взращивал в себе целый год, чтобы вдруг неожиданно поделиться ей с другом, бережно укладывая это высказывание в чужом пустом теле, но слегка меняя его и произнося: — Нет ничего важнее любви. — Нет ничего важнее любви, — кивнул тогда Пак с улыбкой, сжимая чужие руки в своих. В действительности было достаточно трудно связать это с поведением нелюдимого и асоциального Чонгука, но пока он так говорил, разве его друг мог ему не верить? И он забирал в себя эту истину, думая, что теперь точно будет жить только ради любви и умрет он точно исключительно ради любви. Несложно догадаться, что единственной любовью ребенка, за всю жизнь от родителей получившего только закрытые двери, стал тот, кто начал с ним говорить. Было бы глупо утверждать, что Чон совсем не привязался к этому хвостику, да и кому бы не льстило такое беспрекословное обожание с чужой стороны? Но все же было в этом что-то неправильное, что-то, что ломало сами принципы мальчишки, и потому он решил выстроить для себя четкий мир вещей, целую систему, объясняя для себя каждое проявление чужих чувств. Но нельзя истолковать чувства того, кто не имеет личности, поэтому главной загадкой для него оставался Чимин, а для последнего всем миром все по-прежнему был его лучший и единственный друг, его «любовь», какими бы другими словами его ни называли люди. Когда ненужный мальчишка вошел в жизнь сына воровки, у того был свой план по уничтожению мира, он лелеял в себе это желание и потому уходил в лес и в другие места, скрытые от людских глаз, чтобы осознать саму суть одиночества и возненавидеть мир еще сильнее. Для этой же цели он исследовал округу, все записывая в свой дневник и помечая крестиком местность, где по его мнению хорошо бы было свалиться бомбе, все уничтожив и стерев с лица земли. Здорово, правда? Ему много раз снилось, как он пробуждается ото сна и слышит обезумевшие крики всех этих детей со двора, слышит и наслаждается ими, открывает зашторенное окно и видит покрасневшую от ярости реальность, когда все заливается алым и разжигает пожар внутри себя. Было только одно исключение: он не хотел умирать сам, а если так, то и не хотел смерти Чимина, ведь тот был его личным отражением в зеркале. Казалось, это вечная дилемма, разрешить которую мальчишка был не в силах. И он вечно рассказывал с диким воодушевлением, как земля закричит от боли и тоже начнет сама у себя душу воровать, он посвящал Пака в свое безумие, но тот только улыбался, хватаясь за чужие щеки и говоря: — О, тебе сегодня снова досталось от тех задир? — он шептал это так ласково, словно был ангелом. И тогда все мысли отходили куда-то далеко-далеко. Как Чон мог противостоять этому? Как он мог смотреть на все это и просто и дальше желать смерти всем вокруг, когда причина его ненависти не могла отразиться в чужом сердце? Сидящий перед ним не забывал ничего, и потому он все еще основывал свои принципы на любви, и в этом было их главное различие: сам Чонгук быстро забывал все, что говорил, теряясь в своих мечтах о разрушении и после попадая в сладостный плен чужих рук. Над ними всегда стояла одинокая ночь, и она покрывалом из звезд ложилась на их плечи, обрамляя своим изящным молчанием всякую ярость. Сворованная личность поглощала, точно дыра черная, все ужасное, что в друге горело изнутри. Но, делая это, внутри самого Чимина так ничего и не образовывалось. Тогда, сидя на толстой ветке дерева, в месте, где сам Чон хотел бы спрятать бомбу и подорвать всех своих обидчиков, он вдруг окончательно понял, что ничего из этого не случится, а даже если и произойдет, то он начнет скучать и ненавидеть уже что-то другое, например, себя. Он начнет ненавидеть милый хвойный лес и его запах, эти холодные руки на своих щеках и морозное чувство конца света. Ему тогда придется уничтожить и это? Но как решиться на такое сейчас? — У тебя никогда не возникало чувства, что есть вещи, которые ты можешь осуществить, но ты заранее знаешь, что не будешь счастлив после этого? — У меня никогда не возникало такого чувства, — улыбнулся тогда юноша, укладывая свой подбородок на чужую макушку. — Но я могу представить! — Можешь представить, что ты убил меня из любви? — Могу, — кивнул он. — Но я бы никогда так не поступил. В этом была прелесть Пака: в нем совсем не было лжи, он всегда был словно открытая книга, а все его ответы можно было предугадать сразу же; так что Чонгук чувствовал себя спокойно рядом с ним, хотя и сам был полной его противоположностью, скрывая все, что только можно, и доверяя свою душу только этой черной дыре и своему дневнику, но чаще все же первому, уже после описывая словами свой новый опыт откровений. И так тянулось достаточно долго, до тех самых пор, пока они не поняли, что детство должно когда-нибудь кончится. И кончилось оно у них в один и тот же момент, когда один коснулся своими губами другого. Чону было интересно, что он почувствует в этот миг, и он хотел возненавидеть это воспоминание, но не смог. Потому что не все объясняется ненавистью и не все — любовью, иногда эти чувства сливаются воедино, и отчего-то тому, кто только все время отражал в себе все, потребовалось меньше времени, чтобы понять это, в тот момент он уже знал, что это положит начало их преступной связи, новому поводу для насмешек, но тогда же юный разрушитель мира возненавидел себя за чувство притупленной ярости. Вкусив чужие потрескавшиеся губы, он вдруг сам для себя понял, что не сможет ничего уничтожить, пока в его реальности есть этот человек, поэтому в тот же момент он достал финский ножик, отданный отцом перед своим окончательным уходом, и попросил поклясться, говоря: — Если когда-нибудь я превращусь в монстра, если я стану самым плохим человеком в мире, ты пойдешь со мной, — это даже не было вопросом, он уже утверждал что-то, вкладывая в чужие руки оружие. — Ты станешь таким же, как и я, и обязательно поможешь мне, что бы я ни сделал, хорошо? А если нет, то отрежь мне язык в наказание за то, что я доверился тебе и потратил на тебя слишком много слов, понял? Это было неправильно, верно? Это была ужасная клятва, данная двумя ужасными людьми друг другу, и никто не имел права жалеть ни одного, ни второго, но Чимин не был против даже этого кошмара, хоть и понимал, что поступать так было нельзя. Он все знал, но кто сказал, что он обязан был поступать верно и обезопасить себя от такого человека? Ему не хотелось убегать, ему хотелось хоть для кого-то быть единственным, и он влюбился так сильно, как только может влюбляться человек, позже — полюбил сильнее, чем может любить персона. Он стал самим воплощением любви. И ради этого он разрезал чужую щеку, после чего позволил юноше сделать то же самое со своей, не чувствуя ни боли, ни сожаления. Чон был неглупым, хоть и весьма своеобразным человеком, и он тонко чувствовал настроение на улицах, сразу же для себя выясняя, что в воздухе пахнет войной, а война для таких, как он, — настоящая услада, и он решил снять фильм об этом чувстве, уводя своего возлюбленного в мир своей больной фантазии и располагая перед объективом. С тех пор, как Чонгук купил себе камеру на заработанные деньги, он не расставался с ней, но все свое творчество посвящал только одному по-настоящему пустому и безжизненному миру — личности своего единственного друга. Последний не был против, но за каждую съемку просил один поцелуй — их маленький секрет, рассказывать о котором никому было нельзя. Уйти в кадетское училище их обоих вынудила судьба, и старуха была права: ее внук последовал за тем, кого считал близким, вот только не знала женщина о том, что в действительности Пак принимал за свои мечты и планы все, о чем мечтал и что планировал любимый человек. Он ведь все еще был его отражением, поэтому сказать, кто туда хотел пойти, сейчас сложно, и бывший солдат не смог бы даже объяснить это, но Сокджину сказал, что это было их общим решением, они хотели убежать от мира и спрятаться в другой изоляции. И спрятались, но не навсегда, до тех пор, пока однажды ночью их двоих, стоящих на дежурстве и тихонько касавшихся друг друга подушечками пальцев, не обнаружил другой курсант, щуплый, с заячьей губой и соответствующей невнятной речью. Он начал смеяться над ними, раскрывшими обратную сторону луны в своих прикосновениях. Ночь была такой холодной и морозной, что долго находиться на улице этот мальчишка не смог, юрко уносясь обратно в здание и вынашивая внутри себя план, ему хотелось заработать репутацию среди старших и чтобы над ним перестали смеяться, и как же еще можно было достигнуть этого, если не изобличить чей-то секрет? А утром, когда он уже собирался рассказать всем, публично посмеяться, он гордо встал на свою койку, привлекая внимание каждого своим воодушевленным видом и стекающими в тусклом свете лампы капельками пота от волнения, и он действительно вознес свое первое слово, а дальше — всеобщее веселье. Но совсем не над юными возлюбленными, а над этим же мальчишкой, попытавшимся что-то сказать сквозь буквально дырку в своей губе. Со свистом из его рта вылетело что-то невнятное, и никто ничего не понял, разражаясь от смеха. И старший здесь, вечно восседающий на троне стула, вдруг спросил у него: — Мне тут нашептал Чон, что ты на меня заглядываешься, — грозно сказал он, прерывая всеобщее веселье и поднимаясь на ноги. — Сказал, что руки у тебя под одеялом были, когда ты на меня смотрел. Думаешь, я не знаю, какие у деревенских порядки? Вы же там от скуки и на собак, наверное… Да? Он тут же повернулся к Чонгуку, спокойно зашнуровывавшему свои берцы, и тот, даже не поднимая глаз на говорящего, согласился, ссылаясь на сведения Пака. И все внимание резко перешло на последнего, стоящего в дверях с принесенными из части наволочками. Маленькая бездомная личность разве могла противиться? Могла сказать что-то? Юноша мельком взглянул на своего возлюбленного и вновь перевел молчаливый взгляд на старшего, тяжело вздыхая. А тот, уже не медля и чернея от злости в лице, подошел к Чимину, положил свою руку ему на плечо и приказал показать на того, кто якобы «вздергивал», поглядывая на другого кадета. Но первым свой палец на несчастного мальчишку показал тот же, кто слух этот и распустил, желая защитить свой секрет от чужих глаз и ртов. — О, я думаю, что это был он, — тоже показал пальцем следом за любимой ненавистью и бывший солдат, глядя в глаза подставленному ребенку и уже зная, что ничего хорошего его не ждет. Но он исполнил волю своего источника личности, и он подчинился клятве, насколько бы неправильным это ни было, он сделал все, что было в его силах, чтобы подставить кого-то столь хрупкого, только-только оторванного от родительского очага и не знавшего ни жестокости, ни насилия. Его душили и выжирали взглядами, бросали из стороны в сторону и закончили его жизнь в первый же день войны, разозлившись слишком сильно и ударив его мощнее обычного. А главными зрителями этой обезумевшей сцены были юные возлюбленные, стоящие по оба угла от чужой слабости и вполне осознающие собственное предательство. Тогда Чимин посмотрел в глаза самого драгоценного для него человека и увидел в них атомный закат, увидел на его лице безжалостную улыбку и попытался повторить ее, но почувствовал, как его сердце раскалывается на сотни маленьких бомб, ломающих отражение изнутри и истекающих кровью, вдруг полившейся из носа в самый неудачный момент. Чуть позже, осторожно придерживая его голову, Чон вытирал алые капли своим рукавом, и все шептал о том, насколько потрясающе он чувствовал себя, разрушив целую жизнь. Но Пак, пусть и безумно хотел чувствовать то же самое, сделать этого не мог. — Знаешь, — прошептала тогда оголенная война, нависая над чужими губами, — нет людей хуже, чем тех, кто позволял этому случаться. Нет никого ужаснее, чем те, кто просто смотрит и думает, что нет смысла вмешиваться, они самые отвратительные, намного хуже и того, кто позволил над собой издеваться, и тех, кто издевается сам. И мы стали такими вместе, удивительное чувство, правда? Расскажешь, что почувствовал, когда поправишься, ладно? — Ладно, — только и смог выдавить из себя юный кадет, сливаясь со своей действительностью в поцелуе. А после наступила война. Но момент ее наступления не совпадал с моментом ее отсчета лично для влюбленных, ведь в самом начале, пока Чонгуку не выдали настоящее оружие и не дали полное право убивать, он не ощущал себя вовлеченным во все это, но после, оказавшись в быстро-быстро бегущем поезде и поглядывая на горящие выжженные поля, он наконец понял, где находится — в своей мечте. Все было так, как он и хотел, и все кричали и страдали так, как ему снилось, точь-в-точь. Больной разум оплетал нити безумия реальной возможностью уничтожать, и потому он втянулся крайне быстро, однако вперед не лез, приказывал своему Паку, куда нужно кидать гранату и что нужно делать, а тот, даже будучи умным, талантливым и рассудительным солдатом, позволял лепить из себя настоящий хаос. По указке целой вселенной, спрятанной в одних этих жестоких глазах, он забросил гранату прямо в траншею, убивая своего сослуживца и пачкая собственные руки кровью. И Чона это настолько возбудило, что он уже не мог остановиться, ему хотелось крушить, независимо от того, кто пострадает, поэтому юноше пришлось схватить его за руку и держать до самого штурма, не позволяя сорваться с цепи и так глупо умереть здесь, на спрятанных под окровавленной землей руинах. Потому что впервые в тот момент, оказавшись под градом пуль, он думал, что у него есть своя собственная мечта — уйти в забвение где-нибудь на скрытом от всех людей острове, все также держась с ним за руки, чтобы они вместе шептали друг другу самые теплые из слов и больше не говорили о боли и ненависти, ведь если не любовь всем двигает, то что именно? — Я очень боюсь, пожалуйста, останься со мной! — соврал тогда Чимин, заставляя возлюбленного отступить от своего дикого желания все уничтожить. И юноша отступил, доверяя своему другу и успокаиваясь, только после чувствуя гнетущее одиночество: его больше не понимали всецело и беспрекословно. И он, разумеется, знал, что это случится, но не думал, что это произойдет так скоро. Он решил проверить верность своего драгоценного чуть позже. Когда они возвращались на том же поезде, рядом с ними оставили раненого солдата, стонавшего от боли целый день и умолявшего спасти его от этого гнетущего чувства тоски. Он тоже хотел радоваться и удивляться победам их армии, хотел освобождать всех от левой заразы, но у тех, кто следил за ним, были другие планы. В глазах несостоявшегося режиссера льдинки перемешивались с новой вскипающей яростью, и он не мог делать больно своему возлюбленному, даже заставить себя сделать ему больно не мог, но хотел прямо сейчас что-то сломать. Беспомощный мальчишка на одеялах даже и не подозревал, что вскоре Чонгук запустит в него свою руку, так что еще перед отъездом поблагодарил их за помощь, теперь же кричал от псами его пожирающей боли, ощущая холод чужих пальцев прямо в своих внутренностях. А безвольная куколка сидела напротив и позволяла этому случаться, после — присоединилась по указке, вновь выпрашивая поцелуй сухих губ с привкусом взращенного войной безумия. — Юный ведь был еще, — прошептал он в губы своей ненависти, глядя на последний вздох несчастного сослуживца. — Это не так важно, — ответил Чон, накрывая чужие глаза своей ледяной ладонью и вдруг меняясь в голосе, добавляя уже с нотками страха: — Пожалуйста, если ты любишь меня, стань таким же монстром, не нужно меня спасать, просто стань таким же, как и я. Ты ведь клялся мне, помнишь? — Помню, — кивнул он, натягивая улыбку. Это все еще так отвратительно, и это всеми должно порицаться, но теперь уже заключенный не мог противиться этому, в тот момент он готов был выбросить все свои чувства только ради этого человека, готов был с новой силой отражать его сумасшествие, приближать его и им питаться, и пока тяжелый поезд нес в себе эту глупую истину, солнце восходило над ним и пыталось сорвать его с рельс, поместить в свою пасть и поглотить, избавляя такой прекрасный мир от столь разрушительных идей. Дни на войне все время тянулись без толку, и все, что происходило, происходило назло. С каждым часом здесь юноши становились все взрослее, превращались в мужчин, черты их лица грубели, а глаза наполнялись ужасом. И сам Чимин вдруг перестал смотреть в зеркало, окончательно отрекаясь даже от своей оболочки, сотканной из подаренных возлюбленным лоскутков. И после их отправили в охваченный пламенем город с разрушенными бетонными коробками и огромными широкими площадями. Их новый командир, заменивший подорвавшегося гранатой, все время рассказывал про свой бизнес, говорил, что после откроет свой ломбард и будет и дальше сотрудничать с бандами, украшая их свиньи телеса золотыми кольцами и цепями, прогибаясь под эту систему и обрастая плотной сетью из связей. — На той стороне на китайском написано «украшения», — нашептал этому мужчинке Чонгук в тот день, тут же оборачиваясь к своему драгоценному и переспрашивая для пущей уверенности: — Верно? — Разумеется, — кивнул он, потупив взгляд и глядя на свои порванные от долгой дороги берцы. И глупец повел вслепую целый отряд, повел только ради наживы, соприкасаясь в своем эгоизме губами с Иудой. А солдаты, дрожа всем телом, шагали, сверху напоминая по своему расположению крылья, несущие нежеланное фальшивое тело. Сам Чимин шел прямо за спиной своего друга, и тот, точно зверь дикий, выжидающе поглядывал по сторонам, надеясь, что в них действительно выстрелят, что их тоже разрушат, что все будут кричать и плакать. И то же время он вечно оглядывался назад, убеждаясь в благополучии единственного важного товарища. И выстрел произошел, как и хотел того Чон, его отбросило взрывной волной, но в это же мгновение он смог выцепить целую секунду чужого отчаяния. Поглощенный пламенем парень, доселе так ярко улыбавшийся и рассказывавший про конец этой бессмысленной агрессии, поломался, телом всем своим извернулся и посмотрел оторванной головой на виновника своей смерти, на подстрекателя уже десятка смертельных походов. Когда юноша открыл глаза после потери сознания, он почувствовал, как слезы капают на его ладони и щеки, и тут же перевел тяжелый болезненный взгляд на это маленькое отчаяние. Не имеющий личность человек плакал, напоминая при этом пса у могилы хозяина, он умолял больше так не рисковать и не делать подобных глупостей, перестать стремиться к тотальной ярости, забыть обо всем, что он выдумал для себя в детстве, ведь то давно уже прошло, и они могли бы жить в изолированном мире, в полном одиночестве друг с другом, если бы были осторожны сейчас и выжили бы здесь. Но тот, кому все это адресовалось, совсем его не слушал, даже немного злился, чувствуя соленую тоску на своих губах. — Прости, — сказал тогда он, точно зная, что лжет, — я постараюсь больше так не поступать. А дальше — тот самый проверочный пункт, в котором оказались заперты все те кадеты, в том числе и тот старший, уже убивший своего сослуживца, и они оказались неплохой компанией друг для друга: у каждого в сердце была гниль, каждый сражался за что-то, отличное от любви и свободы. Их смех был мерзким, но заразительным, и, несмотря на введенный в то время сухой закон для солдат, они ни разу не остановились, каждую ночь напиваясь и после начиная расхаживать по-хозяйски вдоль несчастной деревни. Сначала все было достаточно безобидно: всего лишь стучали в окна, как мальчишки в том дворе, потом начали входить в дома и забирать еду, еще позже — приказали всем женщинам приходить к ним и приносить воду на своих хрупких плечах. И Чону так нравилось. Он довольно разгуливал с оружием в своих руках, поглощал все эти ночи и разжигал новые звезды, такие же алые, как и его наполненные ненавистью глаза. Летом он срывал маки и посвящал им стихи, жалея, что не может сфотографировать эту красоту, дарил их своему драгоценному и после шел уничтожать снова, громить амбары и убивать собак и кошек, разрезая их тела и вечно говоря, как же он скучает по возможности вскрыть чужое сердце. На оккупированной территории все было достаточно спокойно, так что он мог разве что так утолять свою жажду в боли. И в один из дней тот самый старший, неясно как вообще доживший до этого дня, прошептал ему на ухо кое-что отвратительное, грязное и такое мерзкое. Чимин, стоящий сзади, услышал каждое слово, и оно раскололось о железные прутья клетки его личности, не смогло отразиться в нем, зато испачкало зеркало. Чонгук только кивнул, давая добро на подобное и тут же поворачиваясь к возлюбленному в поисках такого же одобрения, выжидая этого с улыбкой на лице. — О чем вы?.. — переспросил с явным ужасом в глазах юноша. — Нет!.. Нет! Это же гражданские, так нельзя поступать! Это ведь невинные люди! Казалось, это был первый раз, когда он сказал что-то от себя, и это было так чуждо и непривычно, но его голос тут же стих, а взгляд опустился куда-то вниз. По званию он был выше, следовательно, его должны были послушать, но не послушали, закатывая глаза и оставляя один на один с собой. В пыльном окошке он отразился беспечной массой сотен чужих мыслей, грязных слов и одиночества, и сейчас он тоже чувствовал себя таким несчастным и брошенным, таким же, каким ощущал себя в детстве. Его друг закрыл дверь за своей спиной, даже не оборачиваясь и больше не пытаясь вспомнить об их клятве, даже не намекая на нее — просто забыл. Взявшись за сердце, солдат почувствовал, как оно разрывается и выбивается сквозь легкие, как все его тело сейчас кричит от расцветшей на устах агонии. Свалившись на колени, он прикоснулся лбом к полу и понял, что теряет сознание. Он предал сейчас собственную украденную личность, и поэтому не мог совладать с накрывшим его с ног до головы безумием. И очнулся он только ночью, выходя на улицу и глядя на тревожные звезды, недобро оскалившиеся и смотрящие на него одного. Острый месяц в небе резал полупрозрачные облака. — Стонет кто-то… — прошептал про себя солдат, тут же разрушая застрявший в ушах белый шум и оглядываясь по сторонам. Сорвавшись с места, он побежал дальше по дороге к деревне, крепко сжимая ремень от спрятанного за спину ружья. Поскользнувшись и буквально кубарем слетев с небольшого холма, Пак тут же оказался на небольшой площади, погруженной в самый настоящий хаос. Жители стояли на коленях в грязи, пока остальные, за исключением куда-то исчезнувшего Чона, ходили вокруг них туда-сюда, насмехались над их грязными одеждами и худощавыми телесами, иногда опуская их головы в лужи тяжелыми ботинками. Что он сейчас должен был делать? Это было неправильно, это было ужасно, и щека со шрамом горела вместе с ним, пожирая осколки личности один за одним. Небо словно проваливалось, желая выпустить удушающий космос прямо сюда, и сама война, спрятавшись в каждом выбитом окошке, с опаской смотрела на это безумие. Стонущие от страха сельчане умоляли ничего им не делать, плакали, и все было так забавно и весело для жестокого мира, что, казалось, поступить по-другому было невозможно. Чимин дрожащими руками схватился за автомат, надеясь выстрелить в ноги сослуживцам, но нажать на курок ему не позволила грубая хватка Чонгука. — Что ты собрался делать? Ты хочешь остановить это? — серьезно спросил он, тут же надавливая на чужую шею еще сильнее. — Ты же обещал мне стать таким же монстром, так какого черта? Почему сейчас трусишь? Почему ты не можешь просто слушаться меня, если любишь?! Он не знал, что ему ответить, и его возлюбленный взбесился еще больше, превращаясь в настоящее чудище и уже желая нанести ему удар по щеке, впервые причинив физическую боль, как вдруг сам себя остановил, прижимая руку к своей груди и не понимая, что сейчас происходит, хватаясь за голову и пытаясь не сойти с ума. Его друг мог только лежать под ним и смотреть на такую родную слабость, протягивая свои холодные ладони навстречу его щекам. И в это же мгновение раздался первый выстрел, но произвел его не солдат, а выбежавшая на улицу девушка с отцовским охотничьим ружьем, она начала эту локальную войну в желании спасти собственную семью от агрессора. Попала она метко: прямо в шею старшего, тут же свалившегося замертво. И тогда его крысы в форме открыли ответный огонь, начиная безжалостную схватку. И каждый сражался за свою свободу, пока возлюбленные смотрели на все это. Смотрели они разными глазами: у одного они наполнялись печалью и ужасом, у второго — желанием. — Я должен, — прошептал Чон в чужие губы. — Прости, но я должен, я не могу справиться с собой, и ты не можешь со мной справиться, поэтому я должен… — Ты… — выдохнул с зарождающимся рыданием внутри он. — Умоляю, просто останься здесь, не ходи ту- Договорить он успел, не успел его удержать, и тот сорвался с места, выхватывая свое собственное оружие и вливаясь в долгожданную мясорубку. Обилие алого, темного, даже месяц взваливал свою печаль тоннами на эту землю, пока каждый старался уничтожить другого. Чимин видел, как его возлюбленный убивает детей, видел, как он разрушает все подряд. Страх сковал все его тело, парализовал его мысли, не позволяя пошевелиться. И в эту секунду раздался взрыв, заставляя подняться и тоже вступить в это, чтобы попытаться все это прекратить. Он хотел спасти всех, но как бы он ни старался, как бы ни кричал и просил успокоиться, никто не хотел даже на него смотреть, только периодически пытаясь выстрелить и в него. И все не заканчивалось до тех пор, пока на улице не остались одни только трупы, и один Чонгук, стоящий в центре сельской площади, раненый, но живой, возвысил руки к небу. Это был тот мир, что он хотел запечатлеть в своем фильме, это и был мир ненависти и ярости, в который он верил до самого конца. Юноша обернулся к возлюбленному, но не смог найти в нем своего отражения, и тогда Пак, роняя тяжелые слезы, сделал шаг ему навстречу, но вместо второго такого шага прицелился и, закрывая глаза, выстелил прямо в грудь своей единственной любви, останавливая этот ужас. И воцарилась сошедшая с ума тишина. Он предал его. И с этой мыслью Чимин свалился на колени рядом с чужим телом, теперь ощущая звенящую пустоту внутри и приказывая выжившим детям бежать из деревни так быстро, как только они могут. Пожар еще в середине этой бойни охватил одно из зданий, и теперь начал медленно перекидываться на все остальные, выгоняя даже тех, кто хотел что-то сказать прекратившему этот ночной кошмар солдату, но никто бы все равно не смог его успокоить. Почему он так и не смог исполнить клятву? Почему, отразив в себе монстра, он так и не стал им? Сейчас не было времени и сил жалеть, но все внутри разрывалось от боли. В последний раз коснувшись губ того, кто окончательно стал чудовищем, он ощутил себя самым виноватым из людей. Пожар разрастался за его спиной и по бокам, и он, следуя клятве, отрезал чужой язык, а себе взамен вставил кол прямо в ногу, прибивая себя к земле рядом с трупом любимого и надеясь умереть, сгорев заживо. — И что теперь? Теперь ты доволен? Счастлив? — прошептал он, прижимаясь к оружию перед тем, как потерять сознание. И он очнулся уже в тюремном изоляторе, чувствуя себя все той же пустой оболочкой, что и раньше. Чон Чонгук умер, как животное, тихо и бесславно, но увидев исполнение своей мечты во плоти, он умер любимым до самой последней секунды, и даже сейчас его любили. Даже такого ужасного и отвратительного монстра. Чимин ненавидел его всем сердцем, и всем сердцем его любил, вспоминая сейчас тот кровавый привкус поцелуя и теряя последние силы. — Вы поступаете неправильно, — с ужасом выдохнул мужчина, усаживаясь на колени и хватаясь за чужие плечи. — Вы виноваты во многих вещах, но не в этом… Умоляю, позвольте мне освободить вас, вы не должны тут находиться! — Может быть, — согласился Пак. — Я поступаю неправильно, я всегда поступал неправильно, и я хочу, чтобы вы осуждали мой поступок, чтобы все осуждали меня за мою слабость, но я понесу наказание за того, кого люблю. Я хочу ответить по его заслугам, и это тоже неправильно, я все знаю. У Кима не укладывалось все это в голове, и он тяжело вздохнул, прислоняясь к стенке. Теперь он и сам не знал, как должен поступить и имеет ли он хоть какое-то право наказывать кого-то за проступок другого, даже если от этого и зависела его карьера. Посмотрев на свой блокнот, он понял, что исписал последние страницы, и теперь эта вещь не играла никакой роли. Спрятав ее в карман, он снова посмотрел в глаза заключенного. — Если никто не ответит за нашу с ним игру с чужими жизнями, то это будет несправедливо, — еще раз сказал солдат, убирая свои руки от старшего. — И вы поклялись, что я отвечу за их преступление. Потому что это я его допустил. Я хочу быть наказанным. Юрист мог только качать головой, но после, смотря на дрожащее пустое тело, он понял, что и оставлять его на свободе нельзя, что это тоже будет нечестно, и не из-за его истории, а из-за того, что теперь он держал в себе слишком многое, он слишком много сделал и прошел слишком тяжелый путь, чтобы ему не подарили долгожданную смерть, о которой он мечтал все это время. Любое из решений не могло быть истинно правильным, любое из них было таким же разрушительным, и Сокджин просто боялся брать на себя такую ответственность. — Не надо меня жалеть, я вас умоляю, — прошептал Пак, глядя в чужие глаза. — Не буду, — с усилием выдавил мужчина. — Я сделаю так, как вы хотите. — Я благодарен вам, — сказал напоследок юноша. — Спасибо и прощайте… И это была их самая последняя встреча. Юрист ушел с раздавленным, размозженным сердцем, теперь ясно понимая все те первые слова о любви и складывая из них болезненную мозаику чужой памяти. Он сам решил для себя пойти против своих принципов, против закона, оставляя мальчишке катушку с фотопленкой в камере и уничтожая все остальное, включая фильм настоящего преступника, потому что тот тоже должен был ответить за то, кого создал, и за ту больную идею, что нес в этот мир. Пак Чимина казнили всего лишь через несколько дней, вынеся ему смертный приговор за массовое убийство, и все это действительно принесло небывалый успех для Кима, наделило его новым статусом и позволило носить еще более дорогие костюмы, и это дело не сломало его, не распотрошило, но он чувствовал, что потерял друга, потому распорядился, чтобы и его блокнот со всеми записями, и эти самые фотографии уложили в безымянную могилу юноши, так и не узнавшего, что все это время он не просто отражал в себе других, но и был настоящим трусливым собой. И в этом была его главная слабость.