skit

Атмосфера напоминала погружение в гнилое озеро, тиной заплывшее и разжиревшее от спрятанных внутри змей — настолько неприятно здесь было. Думать тоже было трудно, да и в целом не нужно было никому, вся ответственность все равно лежала на плечах Сокджина, так что остальные только смотрели на его широкую спину, аккуратно прикрытую белой дорогой рубашкой. Верно, копаться здесь самому было не самым лучшим решением, однако остальные сразу же отреклись от этой мысли, еле осмелились его сопроводить до этого места в принципе. Из-за налетевшего снега сложно было сказать, что под ногами вообще когда-то была земля, но мужчина продолжал верить в собственный успех. Эта ночь изменила многое, даже слишком многое, но выводы пока что Ким делать не спешил. Еще пару часов назад он был до безумия зол, готов был собственными руками подарить мальчишке удушье, но теперь, кажется, наконец понял, что все в мире не случайно. Закономерности всегда сопровождали его, и теперь он уверовал в них еще сильнее. Разумеется, озвучивать подобные мысли он не собирался и на их правильности не настаивал, но сохранял в себе эту идею и оплетал ее самыми прекрасными из цветов. Очевидно, Чимин думал, что сломал внутри старшего абсолютно все своей игрой, все разрушил и вывернул теорию наизнанку, однако буквально через два часа появился другой козырь, самый главный и, как сейчас казалось, ключевой — объявилась та самая старуха, жившая среди мусора, вот только, как выяснилось, она приходилось бабушкой вовсе не сидящему в алой клетке, а как раз-таки Чону, давно потерявшему способность дышать. Когда ее внука объявили погибшим, она объявилась быстрее пули, надеясь на компенсацию и придя в своих лохмотьях прямо в участок, что-то требуя и доказывая. Так удивительно: никто и подумать не мог, что пришедшее на старый адрес письмо могло оказаться в ее руках, да еще и так быстро! Еще удивительнее сам Сокджин находил тот факт, что ни Чонгук, ни мать его выжить не смогли, оказавшись за долгожданными датами мира, а та, о чьей способности к жизни сомневались и во время всеобщего расцвета и изобилия товаров, стояла сейчас, тряслась на морозе и глупенькими глазками поглядывала на всех. — Ты копай, копай, — причитала она хриплым голосом. — Они туда все прятали, думали, я не увижу. А я один раз нашла, искала деньги там, но нашла хлам какой-то, даже продать нельзя было, вот и оставила. Ничего бабке не оставили, черти. Смахнув с ресниц насевшие снежинки, юрист наконец добрался до земли, чувствуя ее ледяное дыхание и нежелание пробуждаться и открывать свои секреты. Точно кто-то ворвавшийся в медвежью берлогу, Ким с нерешительной осторожностью начал рыть дальше, через некоторое время врезаясь кончиком лопаты в основание металлической коробочки. Присев на колени и уже не заботясь о том, насколько такие действия опасны для его здоровья, он довольно улыбнулся, вытаскивая это детское сокровище и победоносно сжимая его в своих длинных пальцах. Офицер и еще несколько подчиненных ему мальчишек тут же подпрыгнули на месте, неуверенно поглядывая на юриста, озарившего окрестности своей ясной как день улыбкой. Отчего-то ему стало так хорошо, словно он теперь точно смог отомстить за все те разы, когда повелся на уловки Пака, отчего-то теперь казалось, что он точно утер ему нос, хотя и не знал толком, что вообще может скрываться внутри выцветших стенок клада, да даже со старухой этой еще не сумел толком поговорить, только любовался своим маленьким трофеем, готовясь пуститься в пляс. Ему нужно было остановить себя, взять себя в руки и посмотреть на все взрослым трезвым взглядом, но, заигравшись, он и вовсе об этом позабыл. Но не позабыли другие, быстро возвращая его в реальный мир вещей, где они все еще стояли на морозе в минус пятнадцать градусов, а вокруг них расхаживали беспризорники, озлобленные на всякого человека в форме и винившие весь мир в собственной нищете. Сокджин так увлекся, что и правда забыл, что они были в районе расселенных аварийных домов, и здесь такого, как он, быстро бы пустили по этакому цыганскому кругу, обирая до нитки и еще попутно силой отбирая самое важное — мысли. Пока он копал, он не чувствовал ни холода, ни жара — ничего, зато теперь, заполучив желаемое, все его существо готово было деревом уродливым вывернуться. Оглянувшись по сторонам и вновь накинув на себя пальто, он спрятал железную коробку из-под конфет и ушел к служебному автомобилю, усаживаясь рядом с офицером и что-то быстро записывая в свой блокнот. После встречи со старухой он был настолько воодушевлен, что не успел у нее спросить хоть что-то, ворвался в утро зверем бешеным и попытался распотрошить рассвет, и, к счастью, все прошло даже лучше, чем он думал. Теперь же вместе с недобрыми лучиками грязного солнца машину с ним сопровождали и сотни потерянных глаз, каждый смотрел на него с презрением, но мужчина внимания не обращал, только записывал вопросы, которые обязан задать объявившейся женщине, заранее приготовился выписать ей чек на не столь большую, но для бездомной крайне существенную сумму из своего же кармана: сейчас он бы все отдал за правду, зная, что получит намного больше — иными словами, далеко не из благих намерений. — А чего это выходит-то? — спросил офицер, поглядывая одним глазом на чужие записи. — Этот ублюдок еще и по мальчикам, что ли? Так может из ревности? — Это точно не из ревности, — покачал головой он. — Теперь я думаю… Нет, не буду говорить, чтобы снова не ошибаться. Он подумал, что все это от любви, но убедиться он сможет только после того, как узнает содержимое. Теперь он старался переосмыслить все сказанное Паком, все переделать и перешить, каждое слово вставить, точно пуговицу, в какую-нибудь картину. Для этого он и прошивал иглой логики все возможные подходы к трактованию чужих слов даже сейчас, уже не задумываясь о том, насколько верна или неверна та или иная мысль. В этот раз ему хотелось выдвинуть несколько теорий, не останавливаясь на одной конкретной, а еще ему хотелось как-то проучить самого Пака, хотелось очень сильно, но он отказался от этой мысли. Мужчина решил, что тому, кого ждет смертная казнь, даже пусть и за невероятно страшное преступление, уже нельзя преподать урок. Оказавшись в изоляторе и на всякий случай убедившись, что мальчишка сейчас находится под наблюдением, он решил поговорить с той самой старухой, все так же шатавшейся в коридоре и злобно поглядывавшей на американских солдат. Те уже даже форму не надевали правильно, расстегивали свои пиджаки с дырками на спине, небрежно выпячивали рубаху, а иногда и вовсе надевали какие-то футболки с яркими надписями, всем видом своим демонстрируя свое небрежное отношение к трагедии одной нации. И даже женщина, всю жизнь промотавшаяся по трассе и мечтавшая уснуть среди мусора, в него же превращаясь, сидела там и пожирала их черным яростным взглядом. И их руки, раскидывавшие карты на подоконнике, совсем не дрожали, а в сердцах ничего, кроме поп-радио, и не звучало: им не было стыдно. Заполнив необходимые бумаги, Сокджин спрятал находку в своем пальто, пока что не отдавая ее экспертам и наказав не говорить об этой поездке и ее результатах в ближайшее время, забрал старуху в светлую комнатку с бежевыми приятными стенами, предлагая ей теплый чай в железной чашке и миловидно улыбаясь, сразу же располагая к себе. По бокам — зеркала, спереди и сзади — те же спасенные картины с расписанными натюрмортами. Удивительная и тонкая работа, но сейчас, когда рядом с ними отражались с разных сторон изящное и уродливое, отделенное друг от друга плоскостью стола, все казалось таким несуразным и карикатурным. — Прежде всего, хочу вам сказать спасибо за помощь, — вежливо улыбнулся мужчина, раскрывая блокнот и нешумно отстукивая по нему ручкой какую-то мелодию в своей голове. — Вы готовы сотрудничать со мной, если пообещаю вам вознаграждение? Очень надеюсь, что да. Отвечать незнакомка не стала, только кивнула, утирая нос грязным рукавом и отпивая горячий чай, причмокивая и периодически сморкаясь. Ким был брезгливым человеком в жизни, но на работе — никогда, так что, потирая раненое место на ладони, он стал терпеливо ждать, пока она напьется чем-то теплым, пока снимет шапку с грязных седых волос и даже пока осмотрит его с ног до головы — он молчал, позволяя ей почувствовать себя в безопасности. А она ширила свой плохой запах всюду, чувствуя себя среди вылизанных чистых стен пойманной в мышеловку крысой. В каком-то смысле она сама виновата и лучше она не выглядела и будучи человеком с семьей и домом, однако никому не нравится так сильно выделяться. Среди строгих линий и рамок ее лохмотья выглядели печально, и ее даже слегка удивляло, что ее так долго здесь держат. — Если да, то позвольте задать вам первый вопрос: что стало с зятем? Ваша дочь с ним не разводилась? — спросил Ким, поднимая на нее заинтересованный взгляд. — Не разводились они, он это, — она закашлялась, — ну, что они? Разъехались, как и бывает. Он был человеком ужасным, бил ее, вот и все. Она пошла просто по моим стопам, у меня такой же. Но она за бандита вышла, вот так все и обернулось. Даже не знаю, где он делся. — Хорошо, — он кивнул, записывая все сказанное к себе в блокнот. — А ваша дочь, простите, чем зарабатывала? Со слов нашего заключенного, она была воровкой. — Не воровала она! — старуха даже рукой стукнула по столу, тут же пугаясь и запуганно глядя на сидящего перед ней. — Ну может немного! Она ухаживала за всякими там немощными, ну и брала себе, а что такого? Платили мало, а убирать за ними и подмывать их — мерзко, вот и брала, ничего такого она не делала. Кому легко было бы мать и сына содержать? Я в своей жизни никогда не работала вообще-то, мы ничего не получали. На стол вечно попадала слюна, и женщина отчаянно стирала ее своим рукавом, все время поглядывая на юриста и выискивая в его глазах нотки недовольства. То ли ей было страшно, то ли она искала повод замолчать и уйти отсюда поскорее, но самое важное — в ней не было ни капельки скорби, ей совершенно не было жаль никого из потерянных родственников, как и не было жаль саму себя, ушедшую отшельником скитаться по заброшенным улочкам и грязным смердящим районам с обрюзглыми черными деревцами. Сейчас за ее кривой спиной открывался целый мир, и окно в этой комнате было по-настоящему большим, пусть все еще и с решеткой за стеклом, однако та не мешала разглядеть бескрайнее снежное поле и вереницу беленьких и серых елей чуть дальше. Допрос проводился на третьем этаже, так что даже забор не мешал Сокджину в моменты чужой слабости резко переводить взгляд на уснувшую зиму, вглядываясь в ее веру в свое превосходство. — А каким был ваш внук? У него не самая хорошая характеристика из кадетского училища, — вновь подал голос Ким, не переводя взгляд на женщину, но плотно сжимая в руках ручку. — Это достаточно важно, поэтому расскажите все, что помните. — А что здесь рассказывать? — она усмехнулась, сморкаясь в собственный рукав. — Балбесом он был, но строгим очень, весь в отца пошел. Говорил мало, дома бывал редко, все сидел у своего этого друга, Чимина, занимались они там всяким, — на последнем слове она неуверенно посмотрела на мужчину, но пояснять ничего не стала, добавляя после: — И в кадетское он пошел из-за друга своего, он сам-то не хотел, хотел потом податься в режиссеры, кино ему очень нравилось. Называл меня старой дурой, потому что я там чего-то не смотрела, гаденыш. — А какая семья была у Пака? — с каким-то детским нетерпением перебил ее юрист. — У него ведь не было отца, да? — Да беспризорник он при живых родителях, — она посмеялась, вытирая трухлявый нос. — Таким он был! Мамка его гуляла с одним, папка с другой, вот и все, а сам сидел всегда с внуком моим, ушел учиться, чтобы его в приют не отдали, а так хотели отказаться, он этот, ненужный ребенок, понимаете? Там вроде как по залету все было, уже и не помню. Сокджин откинулся на спинку и получилось у него это как-то так резко, что старушка на месте подпрыгнула, замолкая и глядя затравленно на удивившегося такой реакции мужчину. Последний вновь перевел взгляд, начиная размышлять обо всем сказанном сейчас, смотреть на уже рассказанные истории через призму своих новых знаний, однако пазлы все еще не складывались в одну картинку. Как выяснилось дальше, женщина мало что знала о личностях этих двоих, но по ее словам они всегда жили в своем собственном изолированном мире, отвергая реальный и не желая общаться с кем-то еще, и это совершенно точно было правдой: ей незачем было лгать такими искренними словами, да и выгораживать уже погибшего внука смысла не было. Разговор с ней длился еще всего лишь один час, но новой информации извлечь из него не представлялось возможным, оно и понятно: с двенадцати лет парни фактически не появлялись даже в своем родном городе. Однако сам для себя Ким подчеркнул следующее: они совершенно точно были влюблены, и они оба были способны на жестокость, но, как показалось юристу, не по отношению друг к другу. Значит, должно было случиться что-то, что смогло бы разлучить их, что сломало бы скрупулезно выстроенный мир запретной детской любви. И отчего-то он невольно вернулся к собственной жизни, открывая первые странички блокнота и замечая расписанный черной ручкой от края до края лист с выцветшими каплями засохшей крови. Ему подарил эту вещь дорогой для него человек перед началом войны — его старый и, как все же выяснилось со временем, единственный друг. Что бы могло разрушить их дружбу до того, как ее разрушила война? Что бы сломало их веру друг в друга, если бы не раздавивший его ноги груз и не пущенная другим солдатом пуля ему в лоб? Он ненавидел думать об этом, но сейчас возродил все свои воспоминания, проходясь собственным разумом по больным точкам встревоженного сердца. Прикрыв на секунду глаза, Сокджин постарался воссоздать уже утерянный и старательно забытый образ драгоценного знакомого, пытаясь возненавидеть его не за факт его совсем не героической и болезненной смерти, не за короткое прощание прямо в университете, а за что-то, в чем он был действительно виноват. Однако ответ к нему так и не пришел. Сокджин не был человеком эмоций, но даже он не мог представить, из-за чего столь прочные узы могут быть разрушены до самого основания. И он решил, что Чимин сам выдаст себя, потому что нечто столь большое и тяжкое не могло умещаться так много времени в одном только человеческом сердце. Юноша с каждым днем выглядел все более и более обезумевшим, и оттого мужчина решил дождаться, когда он самостоятельно все расскажет через жесты или эмоции, а пока что он знал только то, что случилось нечто отвратительное, что точно пошло в разрез с идеалами даже тех, кто разделял всякую мысль. Посмотрев на фотографии этих мальчишек, Ким постарался увидеть в них друзей, чуть позже — возлюбленных, хоть и представить это было для него, сталкивавшегося с такими только в шутках родственников ввиду собственного отсутствия интереса к романтическим отношениям, достаточно трудно, но если вдуматься… Только сейчас он заметил, что у них один и тот же шрам на щеке, разве что на разных сторонах лица. Слегка улыбнувшись, он сам себе кивнул, выписывая этот факт в свой блокнот и вновь начиная дожидаться бескрайней ночи.

***

Паку не давали спать, иногда только позволяли засыпать на полчаса или час, но не больше, каждый раз то приходя его проведать, то отправляя куда-то. И все смотрели на него с таким презрением, что, будь оно человеком, явно превышало бы ростом всех возможных греческих богов, размазывая их по земле одним только пальцем. И юноше, разумеется, нравилось, когда его ненавидят, но сейчас у него уже не оставалось сил, чтобы думать о собственном падении. Голова раскалывалась, и пусть он, по его же мнению, заслужил эти страдания, его организм противился таким мучениям. Сейчас, в очередной раз разбуженный приходом проверяющего, он с трудом шевелился, чувствуя, что попал в странное полусонное состояние, не позволяющее в полной мере руководить своими действиями и мыслями. Но из него его быстро вывело вылитое ведро ледяной воды, заставляя скривиться и задрожать. Кое-как приподнимаясь на руках и уже из последних сил вставая на ноги, держась за голову, он, как и принято, повторил свое имя и то, в чем его обвиняют, прикрывая на секунду глаза и стараясь удержать равновесие. Пол был холодным и скользким, и босые ноги примерзали к нему, синели, на пальцах уже невольно образовывались черные впадины, и ногти отваливались — их и так осталось немного после четырех лет нахождения только в берцах не по размеру. Как правило, после такого захода его никогда не оставляли в покое, так что он ждал нового толчка, пинка — чего угодно, но не опущенной на его плечи руки. Жестокий взгляд «сторожил» быстро сменился приятным дорогим одеколоном. От неожиданного доброжелательного прикосновения мальчишка тут же сделал шаг назад, чувствуя проходящую по всему телу молнию. И сон резко отошел на второй план, даже давящая зудящая боль вмиг испарилась, оставляя место только для удивления. Перед ним стоял сам Сокджин в теплом пальто на плечах и спрятанной под подмышкой коробкой. На улице давно уже стояла дикая морозная ночь, и потому от стенок, выходящих наружу, тянуло смертельными предсказаниями. Честно говоря, Пак так устал, так устал, что ему сейчас не хотелось улыбаться и язвить, но он натянул ухмылку обратно на лицо и присел на пол, еле-еле сдерживая собственное тело от коллапса. Он был достаточно сильным и выносливым, но не спать пятый день подряд и оставаться в здравом уме не смог бы никто, даже на войне его максимумом было четыре дня, и, следовательно, он исчерпал свой лимит, но ради Кима решил не сдаваться, складывая руки на груди и дожидаясь новой теории от своего нового друга. Мужчина же присел рядом, вновь потирая рану и оставляя около себя лампу. Это был первый раз, когда руки Чимина не были связаны, и юрист знал, что подвергает себя опасности, но сейчас его это мало заботило. Открыв взору младшего такое родное сокровище, Сокджин строго посмотрел в чужие глаза и увидел, как внутри них что-то беззвучно ломается, распадается и возвращается к тому самому первому поцелую. — Можно ли мне прикоснуться к ней? — неожиданно спросил он, протягивая окровавленные руки. — Всего один раз, я так хочу почувствовать ее тяжесть снова. — Ты же понимаешь, что я не могу позволить тебе это сделать? — печально заметил юрист. Мальчишка кивнул, опуская голову. Отчего-то сегодня он казался намного отчаяннее обычного, его алые от лопнувших капилляров глаза в темноте казались заплывшими дегтем, точно сама ночь. Мужчина на самом деле в какой-то степени его понимал, и потому решил открыть все содержимое при самом преступнике, чтобы увидеть его реакцию, и чтобы тот сам вернулся к воспоминаниям из прошлого. Оставив свою находку у стены, старший приподнялся и надел на чужие кисти наручники, после чего придвинулся ближе и все-таки позволил немного подержать коробочку в своих руках, вызывая этим действием то ли вымученный вздох, то ли какое-то хриплое неразборчивое слово. — Не верится даже, — он искренне улыбнулся. — Наверное, вы долго его выкапывали. — Да, потрудиться пришлось, — вновь кивнул Ким, тяжело вздыхая. Юноша держал маленький осколок детства еще совсем немного, всего лишь пару секунд, после чего сам оторвался от такого теплого воспоминания и отсел к другой стороне стены, как бы демонстрируя не такую уж и значимость содержимого, хотя в действительности было ясно: он снова наказывает себя. Ему нравилось это делать, нравилось осуждать себя за содеянное, хоть он и хранил те события в секрете. Еще с секунду глядя на Сокджина, он вдруг задрал голову и увидел, что на камере не горит та красная кнопка, что все это время резала ему больные глаза своим сиянием. Старший пояснил, что он хочет узнать о настоящих событиях, но не может снова наивно проиграть преступнику. Последний же только посмеялся с такой глупости и пожал плечами, откидываясь уже всем телом на стенку и задирая голову вверх. — В общем, до того, как я посмотрю, что там внутри, я хотел бы выдвинуть одну теорию, — начал он. — Если скажете, можете опять проиграть, так что вы сначала соберите все факты, — улыбнулся мальчишка, начиная расчесывать отросшими ногтями ноги. — Лучше сперва осмотрите, вдруг там что-то важное, хотя я в этом очень сомневаюсь. Где-то там, далеко-далеко, город все еще ревел от счастья, празднуя победу, и потому даже здесь, прямо сейчас, слышались победоносные крики и фейерверки, распластавшиеся уродливыми каплями по небу и вскрывшие скальпелем звезды, выискивая в них былой блеск и его себе присваивая. Так странно: почему люди этим любуются? Микровзрывы под печальными небесами — и все, а дальше мысль и не шла. Но от их света даже эта темная комнатка вдруг преобразилась, на мгновение наполняя потолок фиолетовым и желтым. Помолчав немного, сидящие друг напротив друга вновь вернулись к своему разговору. — Можно вопрос? — спросил старший, глядя другому в глаза. — Мы с тобой похожи, потому что ты тоже веришь в идею наказания, верно? Потому что ты считаешь, что нет ничего правильнее, чем осуждение и порицание общественно опасных деяний со стороны государства, каким бы оно ни было? Я правильно тебя понял? — Не верится даже, что вы догадались, — улыбнулся Пак, подбирая под себя ноги и роняя на колени чугунную голову. — Это так, поэтому я и не стал бы мешать вам, но страдать здесь мне не хочется совсем одному, я не такой сильный. Поэтому и мучаю вас. Вы это хотели услышать? Тон был его неприятным, даже грубым, однако когда Сокджин уже хотел ответить что-то резкое, он заметил, как сильно дрожит чужое тело. Безумие пожирало этого человека, и он позволял этому случаться, будучи вменяемым. Он хотел, чтобы его мысли обглодали его кости, не оставляя ничего, кроме боли внутри, хотел стать полым телом, полным страданий. Киму даже не нужно было больше подтверждения своей догадки о тех словах мальчишки, теперь он видел все достаточно четко, несмотря на окружившую их темноту. Больше ничего говорить он не стал, видя, что заключенный мучается, то хватаясь за голову, то сжимая себя в объятиях, но сохраняя ту свою небрежную улыбку, все еще пытаясь выиграть в этой игре. Внутри коробки было много вещей для такого маленького пространства. Судя по всему, это была капсула времени, оставленная одинокими детьми для своих будущих копий. Старуха все перерыла, так что лежали предметы в достаточно хаотичном порядке, но первым Ким кое-как вытянул пленку, полностью использованную, с запечатленным на каждом кадре Чимином, то одиноко сидящим на скамье, то иногда улыбающимся прямо в объектив чужой камеры. В темноте было сложно разглядеть все детали, но в действительно то, что оказалось в его руках, — календарь чужого детства и взросления. Фотографии явно делались с особой бережливостью, но Чонгука ни на одной из них не было, только иногда его рука, крепко держащаяся за чужую. Пак выглядел болезненно, но он сохранял спокойствие, даже не стараясь смотреть в сторону старшего. Казалось, он мечтал это сделать, но запрещал сам себе, хотел запрыгнуть прямо в одну из этих картинок и вновь оказаться в том моменте. И поэтому он вдруг рассказал еще одну короткую историю о том, как однажды они оба пошли глубоко-глубоко в лес, располагавшийся за городом, и забрались на ветви какого-то старого дерева, безмолвно наблюдая за сменой дня и ночи, ощущая себя самыми свободными птицами в мире. «Свободы не существует, — прошептал тогда Чон. — Поэтому если начнется война, то мы должны сражаться за что-то другое». Юноша помнил это так четко, так ярко, словно все это происходило прямо сейчас, словно его вновь держали грубые руки, точно вновь на него смотрели эти полные серьезности глаза, а сухие губы соприкасались с кожей. Но теперь ему в душу только тьма заглядывала, сладко убаюкивала и просила уснуть, позволить своему телу расслабиться. Чтобы этого точно не случилось, он начал еще активнее расчесывать свои раны, в какой-то момент взяв себя в руки и вновь подняв голову в надежде просидеть так до самого утра, пусть даже эти стены и все его органы разрушатся, вывернутся — что угодно. Мужчина оценил этот смелый знак, мысленно удивляясь такому желанию другого понести настоящее наказание. Кроме катушки с пленкой внутри лежали письма, одно из них посвящалось тем будущим людям, что обязательно будут такими же одинокими и несчастными, обязательно узнают, что такое жестокость и переживут бурлящее чувство ненависти ко всему этому миру. Внутри всех этих фраз, адресованных кем-то далеким, не было никакого намека ни на надежду, ни на любовь, ни на счастье — одна только черная масса боли, выписанная строгим мелким почерком, явно принадлежащим Чонгуку. Отчего-то теперь Ким ощущал себя вовлеченным в эту трагедию, хотя и не имел на это право, но ему казалось, что теперь он тоже часть этой истории, наиболее важная ее часть. Паку теперь тоже так казалось, так что он позволял рассматривать все это, никак не комментируя и сохраняя безмолвие. — Если будете читать, не смейтесь слишком громко, — улыбнулся Чимин. — Мы ведь были всего лишь детьми. — Не думаю, что в такой ситуации я бы вообще мог смеяться, — он пожал плечами, откладывая одно из писем и натыкаясь на личный дневник Чона, законченный в день его семнадцатилетия. — Все же вы жестокий убийца, не стоит об этом забывать. — Точно, — кивнул младший, — а я и забыл, что творил, черт возьми. В дневнике юноша описывал себя как сгусток ненависти, причину которой и сам не знал, а заключенного — как то, что эту тьму поглощало. «У него нет собственной личности, поэтому он вечно за всеми повторяет и копирует мое поведение», — так писалось про сидящего впереди монстра. «Но у меня ему копировать нечего, ведь во мне ничего и нет, поэтому мы хорошо дополняем друг друга», — добавлял уже погибший. «И я не знаю, какое название у этого чувства, я бы не стал называть это любовью, но он дорог мне как сам факт, — писал он позже. — И я не знаю, что делал бы, потеряв того, кто не осуждает даже такого отвратительного и глупого человека, как я». Строчки бежали впереди и исчезали в голове. Ким не очень хорошо себя чувствовал, и рассвет медленно подкрадывался к его косточкам, заставляя все тело дрожать и содрогаться пред горькими словами. Исследовать чужую любовь — не самое приятное занятие, да и юрист, никогда ни в кого не влюблявшийся, не мог себе даже представить этого, хоть и умом понимал, что Чонгук попросту тоже не хотел называть своего друга возлюбленным, оттого и писал так абстрактно и размыто. Но суть была и без того ясна, непонятным оставалось только то, что же могло такого произойти с ними, чтобы все это исчезло. Пак говорить явно не собирался, молча глядя на свои руки и больше не улыбаясь. И в это же мгновение слова будто бы случайно зацепились за нужную строчку. «Я попросил его отрезать мне язык, если я предам нашу клятву», — написал он самой последней из фраз, и мужчина тут же принялся перелистывать, чтобы найти хоть одно слово о той самой клятве, но о ней погибший решил умолчать, оставляя это загадкой для людей будущего, оные и должны были все это обнаружить. — Почему вы вообще решили сделать это? В капсулах оставляют не такие послания, да и закапывают их глубоко… — спросил Сокджин, поднимая взгляд на мальчишку. — Тот район все равно снесли бы, так что я правда не понимаю, зачем это нужно было вам. Там и метра в землю не было. — Потому что людям нужно во что-то верить, — просто ответил Чимин, тяжело вздыхая и переводя взгляд в другую сторону. — Он в это не верил, но не мог мне отказать, поэтому сделал по своему мнению глупость ради меня. А я… А мне просто хотелось, чтобы это не было уничтожено войной. Пусть и неглубоко, но траншеи бы там не рыли, да и танки бы там ездить на стали, бомбу не скинули бы, как мне казалось, поэтому… Поэтому я тоже пошел на эту наивную глупость. Разве у всего должна быть веская причина? Киму оставалось только согласиться с этими словами, откладывая дневник и находя на самом дне восьмидюймовую дискету, подписанную достаточно коротко: «Вероятно, мой первый и единственный фильм. Режиссер — Чон Чонгук, актер — мир». Отложив в сторону и ее за неимением возможности с ней ознакомиться, мужчина докопался до финского ножа и пачки сигарет — последним вещам внутри. Ничего примечательного старший в этих предметах не нашел, только на лезвии все еще была запекшаяся кровь. — На что вы клялись? — серьезно спросил Ким, складывая вещи обратно. — Нет смысла уже играться, они ведь не позволят тебе спать до того момента… — Разве в этом дело? — задал встречный вопрос Пак, не позволив ему договорить. — Тяжело, конечно, но не так уж и страшно, даже если не смогу поспать и часа до самого суда. — Тогда что вы хотите? Чтобы я выдвинул свои теории даже сейчас? — приподнял бровь он. — Тогда вот, что я думаю: вы не виновны в преступлении. Чимин замер. Его выражение лица сменилось с улыбки и печальной насмешки на дикий ужас, его всего затрясло, и он тут же начал качать головой не в силах выдавать из себя хотя бы одного внятного слова. Кажется, Сокджин в этот раз ударил действительно метко, а состояние здоровья заключенного сыграло ему на руку, но в действительности, несмотря на явную победу, мужчина чувствовал себя проигравшим: ему было жаль этого мальчишку. Жаль его изодранные руки и ноги, искусанные губы и раздробленную память. Бывший солдат явно слишком долго держал это в себе и теперь, когда кто-то произнес это вслух, он не мог сдержать себя, начиная скулить от разъедающей изнутри боли. — О, вы точно ошибаетесь, — прошептал он, вновь натягивая улыбку. — Это не так. — Я уверен, что это так. Почему он был так уверен? Откуда в нем вдруг возникла эта мысль? Все достаточно просто: мальчишка рассказывал многое и все делал так, все закручивал только так, чтобы быть виноватым, чтобы он всегда был плохим, но в действительности все это было не его, и характер этот не принадлежал ему, но он отражал в себе все то, что вобрал от человека, которого безмерно любил. Пак Чимин — человек принципа, и тот, кто покорно жаждет наказания, не может быть тем, кто смог бы пойти против своих идеалов и просто совершить нечто ужасное, и в то же время он был влюблен в того, кто размышлял только о плохом и думал только о ненависти, он целовал сгусток ярости и изолированности от мира, и что же может быть очевиднее в таком случае? — Ваша реакция говорит сама за себя, — еще раз сказал мужчина, поднимаясь на ноги и собираясь уйти. — Можете считать, что я догадался о вашей клятве, глядя на ваши общие шрамы на щеках. — Щеки здесь бы не сыграли роли, — тяжело вздохнул он. — Вы ведь блефуете, чтобы я во всем сознался? Я уже сказал: это все моя вина! — А я вам не верю. Юноша тотчас же бросился к чужим ногам, падая на колени и не позволяя старшему выйти. Вцепившись отросшими ногтями в чужие коленки, Чимин кое-как выдохнул из себя эту безумную ночь и что было мочи оттянул юриста назад, заставляя того свалиться на пол и удариться лбом об стенку. Тяжело вздохнув, Ким оказался во власти чужой бескрайней печали, попадая в плен ледяного янтарного взгляда. Кажется, теперь юноша и правда был загнан в угол, и у него не было возможности солгать. — Если вы так хотите, то я прямо сейчас вам же шею сверну, я серьезно, — выстрадал из себя Пак, цепляясь за воротник чужой рубашки. — Зачем вам делать это? Вы ведь умный парень, не нужно поступать так опрометчиво, — только и сказал Сокджин, с силой отталкивая от себя мальчишку. — Не нужно, а я поступлю именно так, если вы выйдите отсюда прямо сейчас! Но не поступил, попросту не смог, теряя всякую силу в своем теле с первым кровавым лучом на потолке и первой молитвой за стенкой. Он больше не мог просто тихонько дрожать, и потому его затрясло, но даже в таком состоянии, ощущая, как кровь начинает течь из носа от волнения, а глаза заливаются молочной пеленой сна, бывший солдат не смел отступить, он все еще держался. Юрист попытался подняться, надавливая на железную нить между двумя сторонами наручников, но все было тщетно: он не мог противостоять чужому отчаянию, оттого в какой-то момент сдался и позволил холодному ветру завладеть собой полностью. Зима на дворе разорвала собственный крик, чтобы сейчас они на мгновение замолчали, расширяя тишину. — Послушайте: невиновный человек не должен сидеть в изоляторе, не должен умирать, не должен испытывать ничего из того, что вам грозит, — попытался объяснить мужчина, прерывая их минутное молчание. — Почему вы не хотите признавать это? Я ведь только выдвинул предположение, пусть теперь я и точно уверен в нем. Вы будете освобождены, но иначе… — Иначе никто не будет наказан, — перебил и проскулил он, цепляясь за чужие руки. — И что вы от меня хотите в таком случае? — теряя уверенность в голосе, прошептал старший, глядя в чужие глаза. — Я… Я не знаю… Но расскажу, что там случилось, если поклянетесь, что я понесу наказание за них всех. — Клянусь.