surrender

Пятнадцать лет назад Июль в этом году выдается даже чересчур тёплым, а Серёжа светит задорной улыбкой и новым мегакрутым велосипедом, подаренным за хорошее поведение, перед ребятами во дворе. Влажность – тяжёлая, душная – стоит в воздухе будто стеной, разгоняет всех со двора древней пятиэтажки в особо жаркие часы, оставляя свободные тротуары Муравьёву и его новому железному коню. Серёжина мама такую погоду не жаловала, всё звала домой, переживая за здоровье среднего сына. С улицы уходить категорически не хотелось: пустой двор Муравьёва привлекал, заманивал в тенистые уголки под деревьями, где Серёжа подолгу сидел на сыроватой земле, прикладывая к содранной коленке помятый подорожник – велосипед велосипедом, а кататься Серёжа учился сам, потому что Матвея родители отправили в лагерь, а Поля был слишком маленьким для подобных прогулок. Младший Муравьёв-Апостол был существом на редкость очаровательным, тянул пухлые ручки к старшим братьям, спокойно сидел у мамы на коленях, пока она занималась вязанием, издавал невнятные, но умилительные звуки. Отцу вечно чудилось, что Ипполит («мам, ну фу, фу, что за имя») вот-вот скажет свое первое слово, и каждый раз он прогадывал. Матвей отделывался от родителей короткими записками, сообщая однотипную информацию «кормят тем-то, спать ложимся во столько-то, песни у костра поём такие-то» по разу в две недели. Брату присылал письма чуть более содержательные – Серёжа всё обижался на то, что Матвей его бросил, потом на то, что родители не взяли к Матвею в день посещений. Писал о играх, местной природе и белках, снующих по подоконникам в поисках съестного по ночам. Печатные буквы в исполнении старшего брата были единственным, что Серёжу хоть немного освобождало от белесого тумана в голове, потому что лето было временем отдыха, а тут Муравьёв хоть вспоминал, как читать. Ну, ему мама так говорила. Гулять было не с кем – Полю ему не доверяли, хотя ходил малыш уже вполне самостоятельно, Матвей прохлаждался где-то на Балтийском море (улетел, но обещал вернуться), а в полдень всех его друзей со двора разбирали обеспокоенные мамочки, которые не хотели, чтобы их чада схлопотали солнечный удар. Господи, вот уж проблема – подумаешь, солнце напекло. Никто же не умирал ещё. Одному Серёже было не скучно, а даже если было бы, он бы ни за что не признался, потому что Матвей сказал, что скучно может быть только людям без мозгов. Возможно, он просто не хотел разочаровывать старшего брата. Под деревом, куда примостился Серёжа, было прохладно. Где-то над ним, в пушистой зелёной кроне дерева, щебетали птицы, переговариваясь о своем. Муравьёв щурил глаза от едва ощутимой ноющей боли в коленке – сегодня даже умудрился ни разу не упасть! – и поминутно отвлекался на мурлыкающего под его ладонью дворового кота Степана, который дремал, прижавшись к Серёже упитанным боком. Вопреки всеобщему мнению о нем, кот Степан мышей совсем не ловил, его просто кормили все, кому не лень. Серёжа в этом участвовал особенно активно, потому что жалел. Серёже Муравьёву-Апостолу восемь, а Мише Бестужеву-Рюмину, только переехавшему в соседний дом, совсем недавно исполнилось семь, и редко когда несовпадения в этом мире могут составлять предрешенную судьбой вероятность.

***

Всю следующую неделю лили дожди. Для Петербурга явление совершенно обычное, а для среднего Муравьёва – отличный шанс расспросить вернувшегося со своего лагеря Матвея обо всем на свете. Ночью Серёжа просыпается от вспышек молний за окном, и едкий страх ползет по позвоночнику, заглядывая в окно всполохами света. Серёжа храбрится и встряхивает головой, выползая из кровати и на носочках преодолевая недолгий путь до соседний двери – нельзя ночью будить кроху Полю, иначе плохо потом будет всем. Старший брат не спал, будто только Серёжу и ждал. Муравьёв тихонько забрался ему под бок, свернувшись там клубочком и надувшись – стыдно взрослым мальчикам бояться обычной грозы. Спокойный, ровный голос Матвея заглушил раскаты грома за окном. — Молния – это просто электрический заряд, Серёж, — Матвей поправил спавший с колена уголок одеяла, — нечего бояться. — А откуда он берется в небе? — Серёжа нахмурился, поближе прижавшись к брату. Сквозняк дул из приоткрытого окна, принося в комнату запах сырости и холод. — В облаках образуется электричество. Помнишь, как шарики на твоем дне рождения прилипали к стенам? — младший Апостол кивнул, поудобнее устроившись на подушке. — Вот тоже самое происходит с облаками. Разноименные частицы сталкиваются и образуется молния. Она совсем не страшная, просто нужно знать, как себя с ней вести. — Разноименные частицы? — Вырастешь и обязательно узнаешь. Засыпай. «Разноименные частицы не создают ничего хорошего» – запоминает Серёжа, и не знает, что под сомнение ему это придется ставить каждый день.

***

Мише Бестужеву-Рюмину семь. Миша Бестужев-Рюмин любит пушистых плюшевых зверей, книги с картинками, запах только-только приготовленных бабушкиных пирогов и игры в догонялки. Мише в школу через месяц, поэтому он очень усердно занимается с прописями. Миша не любит холодный ветер и пасмурную погоду, дергается от громких звуков и знакомится со всеми местными детьми в первый же день присутствия в этом дворе, а ещё приручает так любимого Серёжей кота Степана за долю секунды. Всё это Серёжа узнает от Паши Пестеля, когда вместе с родителями возвращается из продуктового. Пестель успевает выловить его, пока Матвей помогает маме, а отец внимательно рассматривает что-то в капоте машины. Тот самый Миша, худой и русоволосый, судя по описанию, кажется маячит где-то в толпе мальчишек, сосредоточившихся вокруг качелей. Серёжа внезапно потерял интерес к дворовым прогулкам, потому что вернулся Матвей, и на велосипедах они теперь катались вдвоем, а всё остальное время Серёжа проводил, осваивая азы английского, изучая список литературы на лето, слушая рассказы отца и старшего брата о великой и ужасной физике и очаровываясь ею всё больше. Так что знакомиться с новеньким у Серёжи не было никакого желания, о чем он и объявил Паше, подхватив малютку Полю на руки и скрывшись в парадной следом за отцом, так и не увидев, как карие лучистые глаза проводили его заинтересованным взглядом. Бестужева он наблюдал часто – в основном с балкона, где они с Матвеем читали книги в солнечные дни и ставили опыты с оптикой. Ещё иногда видел, когда ездил на велосипеде до ближайшей пекарни и обратно за хлебом и любимыми всей семьёй плюшками. Но всё же, подружиться с этим самым Мишей не получалось никак, и Серёжа честно его не избегал, просто ему и дома быть нравилось. Когда они со старшим братом далеко за полдень возвращались с очередной прогулки на велосипедах, обмениваясь приветственными взмахами рук со всеми, кто находился во дворе, кроме Рюмина, Серёже пришла в голову мысль, что, может, пора бы и пообщаться, но он быстро про неё забыл. Поля произносит первое слово в один из первых дней августа – предсказуемое «мама», но они все и этому радуются, будто рождественскому чуду. И надо сказать, младшенький быстро учится, потому что за какую-то жалкую неделю осваивает ещё «папа», «Мотя» и «Селж» (Серёже даже в какой-то мере нравилось). Ещё через неделю мама наконец доверяет Серёже небольшую прогулку с Ипполитом во дворе. Они выходят пораньше утром, когда солнце ещё не поднялось слишком высоко, чтобы не проверять устойчивость младшего к солнечным ударам. Поля любопытно осматривает всё вокруг, устроившись у Серёжи на руках, угукает что-то себе под нос и тянет пальчики к уже начавшим желтеть листочкам. Брата Муравьёв-Апостол устраивает на старых больших качелях, надежно спрятанных в теньке, а сам присаживается рядом на корточки и легонько раскачивает, внимательно следя, чтобы малыш крепко держался и не стремился никуда улизнуть. Чья-то тень вдруг закрывает солнечный лучик, падающий Поле на личико и подсвечивающий чистые голубые глаза. Серёжа, привыкший не делать резких движений, разворачивается, поднимая голову и сощуриваясь. Миша Бестужев-Рюмин собственной персоной. — Привет, — весело здоровается он, сверкая доброжелательной улыбкой. Трущийся у ног Миши наглый рыжий котяра доверия тоже не вызывает. Серёжа поднимается с корточек, встает на почтительном расстоянии и протягивает руку (всё точно, как учил отец). — Серёжа. Муравьёв-Апостол. Миша рукопожатие с энтузиазмом принимает, а Серёжа пытается сообразить, что Бестужев делает на улице один, причем в достаточно раннее время. — Просто Миша. Многими годами позже, Серёжа привыкает оценивать события в своей жизни по шкале Рихтера. Знакомству с Мишей он, даже не выводя численное значение формулы, присваивает твердую девятку.

***

В следующий раз он замечает Мишу на линейке. Они мимолетом виделись пару раз во дворе – покормили кота вместе, покачались на качелях, но на этом всё закончилось. Серёжа идет уже в третий класс, и поэтому стоит от Бестужева на довольно значительном расстоянии, но всё равно умудряется перехватить его взгляд. Миша в ответ машет букетом из нежно-розовых тюльпанов и улыбается так ярко, что даже солнце, величественно возвышающееся над крышей школы, на секунду оставляет маленький двор в тени. На уже традиционном классном часу Серёжа скучающе смотрит в окно. Мультик про здоровье и технику безопасности его не особо интересует, перешептывающиеся на передней парте одноклассницы – тоже, а больше заняться нечем, остается только наблюдать за погодой. Которая, кстати, довольно стремительно портилась, и Серёжа уже прикидывал, насколько быстро придется бежать домой, чтобы не намочить новенький костюм. В холл первого этажа Серёжа спускается одним из первых – и сразу же набредает на Бестужева, который тоскливо смотрит в окно, втягивая голову в плечи. — Миша. — Привет! — Рюмин тут же веселеет и оборачивается к нему; у Миши слишком тугой отглаженный воротничок белоснежной рубашки, и даже Муравьёв видит, что он его душит, а ещё, как бы Миша ни улыбался, у него испуганные глаза оленя в свете фар. — Ты чего тут? У вас ведь закончилось всё давно. — Так дождь, — Бестужев кивает на окна. Серёжа думает, правда ли он такой дурачок или притворяется. Хотя с первоклассника мало что можно взять. — До дома бежать меньше пяти минут, — Апостол склоняет голову. Миша ненамного его ниже, и это при том, что Серёжа порядочно вытянулся за лето. — Я знаю, просто… У меня ключей нет. И Серёже бы сказать: «понятно, ну, бывай» и спокойно побежать домой к тёплой кровати и маминой выпечке, да только вот его учили выручать младших. И выглядит Миша несчастным и потерянным, как будто действительно собирается сидеть в школе, вот на этой самой скамейке, до самого вечера, или попросту заночевать здесь до следующего утра. Дурачок. — Ладно, мелкий, пошли, придумаем что-нибудь, — Серёжа поудобнее подтягивает лямки своего рюкзака и тянется руками к Мишиному горлу. — Я не мелкий, — и смотрит так насупившись, будто всерьёз планирует обидеться на Серёжу или не разговаривать с ним до конца своих дней. — Точно, — соглашается Серёжа, все-таки расстегивая верхнюю пуговицу – будет плохо, если Миша задохнется, пока они добегут до муравьёвской парадной. Дождь с ветром сносит с первой секунды, но Серёжа бежит на полшага позади Миши – так легче его контролировать, если что вдруг случится. Лицо приходится протирать ладонью, потому что вода оседает на ресницах, делая их тяжелыми и отнимая возможность смотреть даже под ноги, не то что вперед. Серёжа позволяет себе отдышаться только тогда, когда за ними захлопывается тяжелая дверь. Миша по-детски трет глаза кулачками и убирает с лица намокшие кудри. Просто стоять становится слишком холодно, и последнее препятствие в виде лестницы кажется непреодолимым, особенно с учетом того, что Бестужев трясется, как листочек на ветру. — Ми-и-и-иш, — Муравьёв тыкает его в бок. — Надо подняться. А то простынем. Он обреченно кивает, и Серёжа осторожно берет Мишу за руку. Ладошка маленькая и совсем ледяная, так что Серёжа сжимает, надеясь отогреть в своей – не хочется, чтобы Бестужев болел, потому что болеть противно. Апостол знает, прошлой весной болел неведомым чем-то с названием ОРВИ. Плохо было ужасно: бросало то в жар, то в холод, родители пичкали его отвратительными сиропами и не пускали играть с Матвеем, а ещё пару раз приезжал врач, который осматривал его и трогал противно-холодными руками. Вернуться в школу после этого было настоящим подарком. Они останавливаются передохнуть между вторым и третьим этажом. Личико у Рюмина совсем несчастное: Серёжа думает, что, наверное, он очень хочет домой, но раз ключей у него нет, то попадет туда только тогда, когда вернутся родители. Муравьёв прикидывает, чем можно Мишу занять: вряд ли ему будет интересна «Физика для малышей», подаренная отцом, так что Серёжа раздумывает между тем ящиком с книгами и поделками, которые остались с его собственного первого класса, и игрой с мягкими игрушками, которые благодаря Поле валялись по всей квартире. — Серёжа, — Миша робко хватает его за рукав, когда Муравьёв отворачивается к лестнице. — Серёж. — Что? — Серёжа оборачивается, морщась – лямки от нового рюкзака натерли плечи даже через плотную ткань. — Твои родители не будут ругаться? — Бестужев трогательно опускает глаза и вновь поднимает. Муравьёв только пожимает плечами: не то чтобы он вообще когда-либо приводил гостей. Но он думает, что мама вряд ли станет ругаться, потому что она сама предлагала Серёже позвать кого-нибудь играть домой, и если они будут вести себя тихо, пока Полька спит, то всё будет отлично. — Да нет, у меня только мама дома, — Апостол снова подает Мише руку. — Она добрая, не будет кричать. — Ну, хорошо. Один оставшийся пролет они проходят совсем медленно, и Серёжа немного тормозит перед дверью в квартиру, собираясь с мыслями. Хватает короткого зажатия звонка, и Анна Семёновна появляется на пороге, скептически осматривая двух насквозь промокших мальчишек. — Мам, это Миша, — Муравьёв тут же делает шаг вперед, пряча Бестужева за плечом. — Он не может попасть домой, потому что у него нет ключей, а в школе скучно и немножко страшно, и прости, что я намочил костюм, пока мы добежали, ведь ты же мне говорила, но можно Миша побудет у нас до вечера? К концу тирады Серёжа немного выдохся, и теперь, полыхающий румянцем и пытающийся отдышаться, во все глаза смотрел на маму, а Миша вновь схватился за его рукав. — Ну и что мне с вами делать? — ласково спрашивает Анна Семёновна; Серёжа уже открывает рот, чтобы продиктовать ей примерный план действий, но его тут же прерывают. — Тише, тише, мистер Всезнайка. Заходите. Привет, Миш. Миша пищит робкое «здравствуйте» и послушно идет за Серёжиной мамой, когда та его зовет. Сам Муравьёв спокойно переодевается в домашнюю пижаму с вертолетами, а потом заходит в детскую к Поле – ни один день не обходится без тисканья крохи. — Серёжа! — зовет Анна Семёновна с кухни, и Апостол осторожно опускает болтающего что-то малопонятное Ипполита обратно в кроватку, прежде чем сорваться и вприпрыжку добежать до кухни. Миша уже сидит за тем стулом, за которым обычно сидит Матвей, и осматривает всё вокруг любопытными глазами. Золотистые кудри завились ещё сильнее от влажности, но Бестужев сидел в сухой одежде и выглядел вполне довольным жизнью. — Так, кто что будет? — Серёжина мама зажигает газ, и ставит пузатый чайник на конфорку. — Если хотите, можете поесть гренки с вареньем, если нет – приготовлю вам что-нибудь по-быстрому. — Желание гостя – закон, — важно отвечает Муравьёв фразой, которую однажды подслушал во время взрослых посиделок в гостиной. — Умница, Серёж, — мама ему кивает, а потом поворачивается к Мише. — Ну, Миш, чего желаешь? — Я… — Бестужев снова теряется, хлопая глазами. — Не знаю, правда. Что есть, то и буду. Сам Муравьёв молчит – он совсем не успел проголодаться, так что тоже мог бы перекусить одним яблоком и вернуться к втихаря украденной у Матвея энциклопедии, но раз уж он Рюмина сам пригласил домой, то это было бы просто неприлично. Анна Семёновна наливает им по большой кружке чая с лимоном, долго расспрашивает Мишу про то, какое варенье он предпочитает – выясняется, что вишневое, предлагает добавку, от которой они оба отказываются, и напоследок вручает каждому по аскорбинке и жевательной мармеладке из упаковки с витаминками. Серёжа усаживает Мишу на свою кровать, вручает плюшевого ежа – сам не знает зачем, но в его мозгах рождается идея, что так Бестужев не замерзнет и не будет чувствовать себя одиноко; а ещё Миша с ежом немного похожи – одинаковые тёмные глазки, вздернутый нос и слегка облегченная улыбка. — Чем займемся? — спрашивает Муравьёв, копаясь в нижнем ящике тумбочки. — Есть пластилин, раскраски, домино, шахматы, паззлы… — Чем сам хочешь? — интересуется Бестужев, стекая на пол, прямо на пушистый ковер у кровати. Они всё же сходятся на паззлах, и начинают собирать не слишком большое изображение Эйфелевой башни. Апостол расспрашивает Мишу о первом дне в школе – Бестужев совсем не в восторге: слишком шумно, слишком много требований, слишком много людей вокруг. Серёжа понимает его – у самого ощущения были точно такими же, заниматься хотелось в тишине, без сидящей рядом с ним за партой одноклассницы, которая вечно подглядывала в его тетрадь, хотя задачи были элементарными. Миша расслабляется потихоньку, ложится на живот, склоняясь над собранными кусочками. Паззл собирается до конца быстро, они справляются за два с лишним часа, за которые к ним несколько раз заглядывает Анна Семёновна («что-то вы тут притихли, мальчишки»). Потом Миша достает из своего рюкзачка учебники; букварь они отбрасывают сразу (Бестужев возмущается, что он уже давно умеет читать), тонкий учебник по арифметике тоже, зато долго рассматривают и листают рабочие тетради по окружающему миру – Серёжа вспоминает давно изученное и пересказывает Бестужеву, пробегая пальцами по страницам. Бестужев внимательно слушает, иногда задавая уточняющие вопросы. За окном темнеет потихоньку; Серёжина мама приносит им ещё по кружке чая и небольшой тарелочке с пряниками с вишневой начинкой. Серёжа с Мишей строят фигурки и крепости из домино, рассказывая друг другу придуманные на ходу истории о воздушных замках, стоящих на облаках, и живущих в них драконах. Они лежат на ковре, уставившись в потолок – Бестужев всё так же обнимается с ежом, Серёжа стаскивает с кровати огромного плюшевого кота, устраивая его под головой. Умиротворяющая тишина действует как колыбельная, заставляя Апостола прикрыть глаза. Мама появляется минут через пятнадцать – с улыбкой сообщает, что родители ждут Мишу дома. Карие глаза становятся чуть ли не испуганными, и Серёжа помогает Мише вернуть всё обратно в портфель, а потом сам провожает до двери. — Подожди! — вспоминает Муравьёв, когда Миша обувается. — Я сейчас. Апостол исчезает в своей комнате на минутку, а потом приносится обратно и вручает Мише плюшевого ежа прямо в руки. — Вот, возьми. — Но… — Бестужев смотрит непонимающе. — Он же твой. — Это подарок, — объясняет Серёжа, переступая с ноги на ногу и оглядываясь. — Чтобы ты не грустил. Мишино лицо озаряется ослепительной улыбкой. Он прижимает к себе игрушку так крепко, словно это что-то драгоценное, а потом тянется к Серёже и обнимает его за шею, правда, тут же отстраняясь. Муравьёв думает, что был бы не против пообниматься с Мишей ещё. — Спасибо, — Бестужев прячет нос за игрушкой. Серёжа видит только его огромные сияющие глаза. — Он мне нравится. После того, как за Мишей закрывается дверь, Серёжа ещё пару минут топчется на пороге. Решение подарить Мише игрушку было спонтанным и необдуманным, но Муравьёв ни о чем не жалеет – было видно, что Миша не хотел возвращаться домой, и если Серёжа мог подарить ему частичку своего дома, он бы сделал это ещё раз. В гостиной горит свет: мама сидит на диване, читая толстую книжку в темно-зелёной обложке, а Поля преспокойно бегает в своих ходунках, очевидно, представляя себя машинкой или вертолетом. Апостол со вздохом сворачивается у мамы под боком и бросает простое: — Я подарил Мише Ричарда. — Твоего ежа? — Анна Семёновна запускает прохладные пальцы ему в волосы. — Да, — Муравьёв зажмуривается. — Он просто… Ну, ему было плохо, и я… — Ты у меня умница, Серёж, — мама целует его в макушку. С Мишей они теперь видятся постоянно: вместе идут в школу с утра, встречаются на переменах и гуляют вместе во дворе. Правда, гулять получается редко – солнечные деньки обещали ближе к выходным, а пока во всю шли дожди. На большой перемене Муравьёв с Бестужевым разработали сигнальную систему света в окне, и, хоть они и пользовались ею редко – проще было попросить у родителей телефоны и созвониться, но душу грел тот факт, что теперь у них был секрет на двоих. На выходных Серёжины родители планируют поездку в зоопарк; Муравьёв увлеченно вычитывает о животных всё, что находит в энциклопедиях и книгах, и смотрит документалки по National Geographic. Матвей его в этом стремлении не поддерживает, так что Серёжа рассказывает все усвоенные факты маме, пока она готовит ужин. Неделя течет ужасно долго – настолько, что в пятницу вечером Апостол пораньше ложится спать, лишь бы побыстрее началась суббота. С утра и вправду выглянуло солнце, и Серёжа, отвыкший, даже пару раз чихнул от солнечных лучей, когда вышел на улицу. Поля, спокойно сидевший в коляске, которую Муравьёв охранял, пока родители и Матвей копошились в машине, тихонько бормотал что-то себе под нос, перебирая в руках маленького игрушечного пони, а Серёжа был в предвкушении настоящих пони, тигров, волков и прочих представителей фауны. Во дворе уже много кто гулял: Муравьёв сразу приметил Мишину золотистую макушку, но ничем себя не выдал – решил понаблюдать и подождать, пока Бестужев сам подойдет. Миша, судя по всему, был занят какой-то игрой с Пашей и Петей, и это были то ли салочки, то ли захват какой-то крепости, потому что Пестель уж очень усердно рисовал план веточкой на песке. Их с Бестужевым взгляды пересекаются как раз тогда, когда Миша от разглядывания этого плана отвлекается, поднимая голову, и тут же срывается с места, прилетая прямо к Серёже в объятия. — Привет! — Миша в красной ветровке и с абсолютно растрепанной прической, так что ему приходится постоянно поправлять свои кудряшки. Он здоровается ещё и с Полей, которого Серёжа целую неделю учил произносить его имя, но получалось только «Мифа». Бестужев и этому радуется – тискает Ипполита за щечки и «Серёж, он запомнил, как меня зовут!». — О, Миша, — Анна Семёновна, которая пришла за Полей, присаживается на корточки с ними рядом. — Привет. — Здравствуйте! — и как только Серёжина мама забирает малыша с собой, чтобы пристроить в детском кресле, Бестужев тут же разворачивается к Муравьёву. — Вы куда-то уезжаете? — В зоопарк, — Серёжа пожимает плечами. — Мы должны были ехать ещё в прошлое воскресенье, но шел дождь, и мама сказала, что все животные попрятались. Хотя вот тигры, например, любят гулять в дождь… — Здорово, — восхищенно тянет Бестужев. — Никогда не был в зоопарке. — Ты… мог бы поехать с нами? — робко предлагает Апостол, не раздумывая ни секунды. Просто у Миши на лице снова мелькнула грусть, а Серёжа ощущает потребность делать его счастливым. Правда, Бестужев тут же теряется, опустив голову и поглядывая на Серёжу блестящими глазами из-под челки. — Всё равно, Матвей остался дома, чтобы делать домашку по истории… — Вряд ли меня отпустят, — Рюмин качает головой. В итоге, Мишу отпускают, потому что Серёжа всегда добивается своего: упрашивает свою маму позвонить Мишиной и безапелляционно хватает его за руку, затягивая в машину. Они тихонько болтают по пути, и Серёжа рассказывает всё, что выяснил про белых медведей, потому что «они мишки и ты тоже Мишка». В зоопарке мама покупает им по молочному коктейлю и просит не убегать далеко. Миша кормит маленьких оленят с рук, и они совершенно его не боятся – Муравьёв думает, что это потому, что они чувствуют доброе бестужевское сердце. В этот день Серёжа впервые называет Мишу своим лучшим другом; и фатум бесшумно смеется ему в ответ.

***

Им самим кажется, что они взрослеют долго – но, оглядываясь назад, Серёжа сказал бы, что время пролетело мимо них, и всё равно – задело большим чёрным крылом, подобно тому, как оно задевает любую детскую привязанность. Время обрушивает на тебя реальность, не давая ни секунды на размышления. Серёжа переходит в среднюю школу и с головой ныряет в новые предметы и увлеченно объясняет их Мише, когда они привычно сидят на полу в его комнате; Серёжа раз и навсегда влюблен в физику и, пожалуй, немного очарован математикой, теперь разделенной на алгебру и геометрию – но это предсказуемо, она всегда легко ему давалась. Миша рассказывает о том, как его замучили русские народные сказки и название «чтение», потому что «вообще-то это литература», а ещё Бестужев нашел у бабушки на даче потрепанное издание «Джейн Эйр» и осилил его за неделю – и по собственному признанию не понял вообще ничего, но Апостол всё равно Мишей восхитился: ему самому художественные произведения никогда не давались. Миша перестает справляться с математикой, и Серёжа терпеливо объясняет ему «эти дурацкие уравнения», прорешивая вместе с ним за вечер около тридцати примеров – можно было и больше, конечно, но они постоянно прерываются на чай с любимым Мишиным наполеоном и ролики со смешными котятами на ютюбе. Первая вспышка – и Мишин выпускной из четвертого класса. Серёжа на этой линейке исключительно по приглашению самого Бестужева, поэтому чувствует себя немного потерянным среди родителей, чьи глаза полны слезами гордости за их чад, и детей, большая половина которых выглядит вполне себе счастливой и нарядной: везде мелькают букеты цветов, белоснежные рубашки и пышные банты. Некоторые девочки почему-то проливают горькие слезы, обнимаясь с классными руководительницами; у Серёжи это всё уже было, ничего нового. Ему руку оттягивает блестящий пакет с подарком для Миши, который они вместе выбрали с мамой, потому что не идти же с пустыми руками. Вот только самого Бестужева, чтобы этот подарок вручить, нет нигде, и Серёжа отходит куда-то в угол старого спортивного зала, где проходит линейка – потому что актовый на реставрации вот уже несколько лет, сколько бы директор не обещал, что он вот-вот будет готов к использованию. У Миши получается к нему вырваться только минут через пятнадцать: он выпутывает конфетти из волос, пока шагает к Серёже. Муравьёв видел, как Мишу награждали грамотой «за отличную учебу», и аплодировал, кажется, громче всех. Рюмин, разумеется, тут же налетает на него с объятиями, как и всегда, и первым, что он достает из подарочного пакета, переданного Серёжей, становится огромный пакет с так любимыми Мишей барбарисками – Муравьёв не понимал, как Миша может беспрестанно есть эту безвкусную карамель, но если Мишу это радовало, то он был готов их есть до посинения. Выпускной у четвероклассников проходит где-то на природе, и естественно, Серёжа в этот момент дома. Он сидит на широком подоконнике, где они с Матвеем вместе обустроили уютный уголок – набросали туда подушек, одеял, мягких игрушек, утративших свое сокровенное значение настоящих живых зверей, и сидели там, когда шел снег или дождь. Серёжа зачитывается новеньким учебником по физике, выданным в школе на следующий год, и уходит спать только когда в Мишином окне загорается свет – потому что он ведь обещал дождаться. Этим летом Миша улетает с родителями на отдых на долгих три недели – и Муравьёв страшно мучается от невозможности созвониться даже на пару минут. Он слоняется по дому с грустной миной и смотрит детские мультики вместе с Полей, сгорая от тоски. Серёжа не появляется на улице целыми днями, и только иногда выходит на прогулки с мамой и Ипполитом, чтобы снова потом вернуться в свою норку, как называет это Анна Семёновна. Потом ей, конечно, это надоедает – и она от безысходности записывает Серёжу на уроки шахмат. Он увлекается медленно в этот раз – шахматы поражают своей строгостью и таинственностью, и Муравьёв подбирается к ним осторожно: бережно касается фигур, тщательно записывает ходы, читает каждое слово купленного отцом классического учебника шахмат Фишера. Он подолгу сидит над доской, продумывая движения пешек, но не совершая их, и выглядит это, по меньшей мере, странно, но хотя бы он больше не скучает. Серёжа делится с Бестужевым всем-всем-всем, когда он приезжает. Миша привозит сувениры и какие-то экзотические фрукты и устраивается у Серёжи на кровати, рассказывая про солёные волны, палящее солнце и старинные руины. Потом Мишин взгляд падает на шахматную доску с фигурами, расставленными ровным строем, и он просит Серёжу рассказать что-нибудь о них. Муравьёв организует сражение, начиная с открытой сицилианской защиты, но на предложение научить Миша смеется и машет на него рукой. Очередная ослепляющая вспышка, сохраняющая в миллисекунде несколько лет, не знаменуется ничем особенным: они всё так же учатся, много общаются и вместе гуляют. — Да хоть убей, я никогда это не пойму, — стонет Бестужев, отбрасывая от тебя тетрадку с надписью, торжественно гласящей «физика». — Давай, я посмотрю, — Серёжа протягивает руку, отрываясь от почти решенного неравенства по алгебре. Физик у них был один и тот же – Александр Павлович, и спрашивал со всех одинаково строго. С Серёжи, правда, не настолько, потому что Муравьёв неизменно отвечал на любой вопрос, который он задавал, и всегда решал задачки за считанные минуты. Апостол искренне не понимал, что в этой физике сложного: расчеты совсем как в математике, нужно только формулы подучить и знать чуть-чуть теории. Бестужев отговаривался, что он убежденный гуманитарий, и это было правдой. Миша дружил с литературой и историей, мечтал стать журналистом, активно участвовал в олимпиадах и конкурсах – и Серёжа был очень, очень горд. — Держи, — Мишина потрепанная тетрадь, полная рисунков и набросков, ложится ему в ладонь. Муравьёв с трудом находит записанное условие задачки, над которой Миша корпел последние пятнадцать минут – и ему одного взгляда на расчеты хватает, чтобы понять, в чем тут дело. — Ты забыл гравитационную постоянную перед правой частью формулы, — Апостол возвращает тетрадь Мише под нос. — Найди на обороте тетради значение и подставь. — Ладно, — ворчит Миша. — Хорошо тебе, Серёж, ты всё это можешь решить. Серёжа поджимает губы, но не возражает – если Мише хочется ворчать, пусть ворчит, даже если он и в курсе о бессонных ночах, которые Муравьёв проводит за домашней работой и подготовкой к аттестации девятиклассников. — Почему ты просто не пользуешься моими старыми тетрадями? Он же никогда не меняет задания. — Я думал, сам смогу разобраться, — Миша падает на спину рядом. — А ты что? Написал свое сочинение по Онегину? — Нет, — Серёжа вздыхает, глядя на огромный сборник вариантов ОГЭ, который ещё ждет своего часа. — Допишу завтра. — Хватит, Серёж, — Миша с усилием вытаскивает увесистый учебник по алгебре из его рук. — Отвлекись, передохни. И покажи мне свою тему сочинения, накидаю тебе что-нибудь. — Вы ещё не проходили Онегина. — Это не значит, что я его не читал. Давай. Бестужев листает его учебник по литературе и тетрадь, в которой есть конспекты с уроков, а потом быстро пишет что-то на первом попавшемся листочке карандашом. Когда Серёжа возвращается с новой порцией чая и вновь наполненной миской печенья, тетрадная страница исписана почти полностью. — Вот, — Миша перекладывает тетрадь ему на стол. — Добавишь воды и немного красивых оборотов, и готово. — Спасибо, — благодарит Серёжа, передавая Мише кружку. — Осторожнее, горячо. Они оба изменились внешне – Серёжа раздался в плечах, приобрел острые скулы и вернувшийся в норму после подростковой ломки глубокий голос. Бестужев, несмотря на стремительный рост, оставался всё таким же тонким – Анна Семёновна всё возмущалась, что Миша, должно быть, ничего не ест, раз так выглядит. У Бестужева скошенная линия челюсти и совсем слегка кривой нос, потому что сказались драки по детской глупости – дерзость и безбашенность были с Мишей с самого его рождения, тут уж ничего не поделаешь. Одни карие глаза остались неизменными: искристыми и глубокими, как и прежде. Вспышки начинают угасать слишком быстро – каждой дружбе рано или поздно приходит конец, и Серёжа не хочет об этом думать. Но это не значит, что не думает. Миша пишет ему огромные мотивационные сообщения перед каждым из четырех экзаменов, и они правда Муравьёву помогают. Он сдает всё на отлично и выходит получать свой заслуженный красный аттестат одним из первых – Бестужев и его родители тоже где-то в толпе, но Серёжа всё никак не может их найти. Они с Мишей проводят целое лето вдвоем, совсем как раньше – прячутся от дождя у Апостола дома, ездят на велосипедах по городу, пока не загудят ноги, перекусывают фастфудом, прикармливают голубей купленными в пекарне плюшками и чувствуют себя свободными. Осень в этом году стоит тёплая, как никогда. Серёжа поступает в десятый – на физико-математический профиль. У них физика с информатикой по три раза в неделю, алгебра с геометрией – все пять, а ещё есть астрономия, у которой с Серёжей абсолютная гармония и взаимная любовь с первого взгляда. После Серёжиного дня рождения, на котором Миша, по традиции, был единственным гостем, Бестужев предлагает подняться на крышу. Муравьёв лишь пожимает плечами: он сам не очень-то горит желанием, но у Миши в глазах знакомый огонек, который никуда не денется, пока Мишель не сделает то, что задумал. У Бестужева за спиной рюкзак, в руках бутылка шампанского, втихушку взятая со стола, а на лице – такая полубезумная (и немного пьяная) улыбка, от которой ничуть не легче. Они поднимаются на последний этаж по темным ступенькам, пока Серёжа подсвечивает им дорогу фонариком телефона. — Смотри, что у меня есть, — Миша демонстрирует ему помятую пачку сигарет. — И где достал? — Серёжа поглубже кутается в толстовку, едва не запинаясь об очередную ступеньку – к концу дня он становится совсем невнимательным. — Если у отца, то ты же знаешь… — Получу, да. Но это не отцовские, гости у нас забыли. И у меня есть с собой жвачка, если ты из-за этого переживаешь. — Не переживаю, — Апостол качает головой. Едва ли сейчас родители услышат какой-то запах, а до завтра он точно весь выветрится. — Ну и хорошо, — довольно заключает Миша. Эхо в парадной перебивается громким дыханием и звуком падающих с какой-то трубы капель воды. Когда они выбираются на крышу, Серёжа едва не захлебывается порывом холодного воздуха. Миша сразу же расстилает им свою куртку, сам оставаясь в теплом свитере. Вид открывается волшебный: солнце только-только село – горизонт всё ещё розовеет, но сумерки уже опустились на город, накрыв крыши домов; и горящие жёлтым светом окна выглядят как самые настоящие светлячки где-то на ночном лугу. — Смотри, Мишель, — Серёжа зовет кряхтящего и пытающегося устроиться поудобнее Бестужева и кивает на небо. — Серебристые облака. — Какие-какие? — переспрашивает Бестужев, наконец усевшись и вплотную придвинувшись к Серёжиному боку. — Серебристые, — повторяет Муравьёв, рассматривая облака, тонкими сияющими паутинками прорезающие тьму. — Ну, также известны, как мезосферные. Наверное, уже последние в этом году. Даже странно, их обычно видно только летом… — Сегодня в честь тебя, наверное, — задумчиво хмыкает Миша. — Наверное. Бестужев жестами фокусника достает из рюкзака бутылку, зажигалку и томик Бродского. Последнее Серёжу особенно удивляет, но он ничего не говорит; Миша ревностно относился к творчеству Иосифа Александровича, и вот уже несколько месяцев как постоянно носил малое собрание стихотворений с собой. — Ну, имениннику полагается прерогатива, — Рюмин протягивает ему открытую пачку, в которой как раз ровно две сигареты, и зажигалку. Муравьёв вздыхает, но покорно зажимает эту никотиновую отраву между губ, и прикуривает от пляшущего огонька. Дым наполняет легкие, и Серёжа думает, что это в какой-то степени даже приятно. Апостол облизывает губы и выпускает дым вверх ровной струей, прикрывая глаза – те уже и так достаточно слезятся от ветра. Он открывает глаза и поворачивает голову, натыкаясь на Мишин темнеющий пристальный взгляд. — Что? — Ничего, — Бестужев дергается, тут же обратно утыкаясь в потрепанные пожелтевшие страницы. — Посмотрел на тебя и решил, что не буду курить. — Понятно, — Серёжа усмехается, но скуривает почти до фильтра. Они сидят на крыше ещё долго, пока на небе не появляются звезды. Миша зачитывает некоторые отрывки ему вслух, то и дело нервно поправляя волосы и приникая губами к горлышку бутылки. И наверное, тот день действительно знаменует начало конца. Потому что когда наступает одиннадцатый класс, Серёжа утопает в подготовке и честно уделяет Мише ровно столько времени, сколько может – они всё ещё вместе ходят в школу и обратно, когда совпадает расписание, посещают кинотеатры по свободным выходным; но они больше не рядом. Миша на расстоянии – внезапно, слишком далеком, и Серёжа это чувствует. Он честно пытается сделать что-нибудь или поговорить с Бестужевым, но всё бесполезно. Все его попытки натыкаются на дежурную Мишину улыбку и холодный взгляд. Муравьёв вспоминает их глупые клятвы о вечной дружбе, которые рассыпались вот так просто. Потому что вечность ничего не значила, если у них ничего не было. Серёжа – вечно в поиске переменных. И в этот раз переменные ускользают от него с издевательским хохотом. Он листает переписки с Мишей по ночам – тогда, когда уже лег спать, но сна ещё ни в одном глазу. У Бестужева почти перманентный «онлайн», но они оба молчат, и это всё больше становится похоже на какую-то изощренную пытку. И расправленные фантики от любимых бестужевских барбарисок, от которых Рюмин так до сих пор и не смог отказаться, теперь служат закладками в потрепанной «Краткой истории человечества», и он признает, что это отвратительно сентиментально, но сделать ничего не может. Перед ЕГЭ он получает от Миши стандартное сообщение «удачи», «ни пуха ни пера», «ты со всем справишься». Он набирает те же самые пожелания в ответ – Бестужев примерно в те же дни сдает свои экзамены. Серёжа пишет профильную математику, физику, русский и информатику, просто на всякий случай – и всё за девяносто баллов. Когда Серёже вручают очередной красный аттестат, он чувствует на себе Мишин взгляд – и разлетается на мельчайшие частицы звёздным ветром. Серёжа поступает на астрономию, с точной уверенностью пойти на наблюдательную астрофизику в дальнейшем, Миша через два года проходит сложнейший конкурсный отбор на журналистику. Они общаются телефонными звонками раз в месяц, и едва ли в этом есть хоть что-то трагичное, но Муравьёв ощущает себя в центре дешёвой (мело)драмы, которая обязательно принесет взрослые травмы. И не то чтобы он был не прав. В их с Мишей игре наступает редкий взаимный цугцванг без исключений, и любое действие приведет к ухудшению позиций – точно так же, как и бездействие. Серёжа съезжает от родителей в один из первых дней августа (история циклична) и не видит тоскливый взгляд родных тёмных глаз, когда в последний раз оглядывается и падает на переднее сидение.