Страна говорящих кукол

Что-то должно случиться. Есть приметы. Есть то, что указывает на приближение конца света, конца тьмы. Научись читать знаки, это не сложно. Улыбка на лице, не предназначенном для улыбок, тревожный шорох в ванной, пауки в твоих любимых кроссовках. В тех самых серебряных башмачках, что так ладно скроены, просто идеально выкованы, как раз впору, чтобы привести к мечте. Очнись! Обратиться с жалобой не к кому, потому что реальность не делают на заказ, она не может сидеть по ноге, как те проклятые башмачки, да и с обувью-то не всегда везёт. В глубине души мальчишки всегда знали эту истину, чуяли с рождения, и всё же надеялись… Как все мы надеемся, что финал может оказаться счастливым. *** — А чего отвечать-то, сэнсей? Все и так всё знают. Повезло ядерным державам. У них сейчас всё чики-пуки, охрененно и просто заебок. — Молодой человек, я же просил вас не выражаться. Поясните свою точку зрения человеческим языком. — Да, блин, какой уж тут человеческий язык, когда они там живут в шоколаде уже лет сто, никаких тебе ограничений, высокие технологии, круглосуточные магазины, даже развлекательные центры, говорят, есть. А японцы в жо… То есть, как в Средневековье. Нихуя это не по-человечески. — Так, понятно, Йошиатсу, сядь. Манабу, попытайся грамотно расшифровать слова одноклассника. Это неприемлемо так излагать тему на уроке. Что расшифровывать? Понятное дело, у кого-то были подземные бункеры, тоннели, соединяющие эти бункеры, пути сообщения, сохранившиеся со времён Холодной Войны. Фобии дали странам с красными кнопочками отличный старт, когда всё пошло по пизде. Да, без ругани и не объяснишь. В той же России, говорят даже в областных центрах были подземные города. Он помнил из учебников странные названия: Самара, Балаклава, Калининград. Про столицу и говорить бессмысленно. В США ещё с 19-го века строили подземные железные дороги — сначала для бегства рабов, потом для того, чтобы переправлять спиртное во времена «сухого закона». А как же их сверхглубокие военные базы? Невада, Калифорния, Арканзас, Калифорния. Чёртовы богатеи. А их, нищебродов, заставляли зубрить на социополитике чужие примеры счастья и достатка и мечтательно вздыхать о невозможно прекрасном уровне жизни. Конечно, ничего этого Манабу не произнёс, хотя знал ответ. Внезапные обращения всегда отнимали у него дар речи. — Ошио Манабу! Так и продолжишь молчать? Ясно. Кто готов? Никто не был готов к ЭТОМУ. Когда начали уходить под землю, доподлинно неизвестно. Об этом даже в школе на уроках истории не рассказывают. И говорить-то нечего. Катастрофы не было. Всё, чего боялись фантасты и то, чем угрожали друг другу политики, не произошло. Планету не разнесли ко всем чертям, она опередила людей. Сама начала убивать в отместку за нанесённые увечья. Это было как взрыв бытового насилия в ответ на насилие. Муж-алкоголик, привыкший к покорности податливой забитой жёнушки не ожидает разделочного ножа в пузе, крысиного яда в супе. И мы не ожидали. Единственным вестником Апокалипсиса стала погода. Глобальное потепление не добило человечество, произошло кое-что другое. Нечто соединило в себе всех Всадников — Чуму, Войну, Голод и Смерть. Они сложились бумажной гармошкой в общий ужас планетарного масштаба. Сложно назвать конкретную дату. Банальные мигрени от перемены погоды сменились мучительными смертями. Переход произошёл постепенно, на разных континентах по-разному. Первые случаи, кажется, регистрировали ещё в начале 21-го века. Манабу всегда удивляло, до чего же недальновидными были люди той эпохи, наверное, глупее средневековых инквизиторов. Тёмные монахи-фанатики призвали на Европу вырождение и чуму. А образованные идиоты в своём стремлении иметь больше товаров и технологий устроили себе геноцид. Сначала умирали самые метеочувствительные и слабые, затем это коснулось всех. Выжившие пытались строить города-капсулы наверху, одни нападали на других, пытаясь отвоевать место в этих городах. Население таяло день за днём. Сводки, перечисления, статистика. Кривая роста смертности перестала пугать. Коктейль смирения и отупления тёк по венам. Какие бы силы мы не бросали на изобретение оружия и возведение убежищ, всё было бессмысленно. Казалось, сама земная поверхность отторгала нас, как инородные тела. Пришлось стать земляными червями. Прошло примерно три сотни лет. Люди упрямо цеплялись за свое существование, не желая подыхать. Несложный вывод родился из закономерности: в горной местности вымирали целые поселения подчистую. За какие-нибудь пятнадцать минут непогоды в горных городках, лепившихся на скалы, оставались лишь горы трупов. Лица-маски, обезображенные страданиями, появлялись на первых полосах газет и в выпусках новостей. СМИ пировали на последствиях катаклизма, пока дроны и спутники поставляли сенсационные снимки. На равнинах жертв было чуть меньше. А обитатели низин и вовсе были счастливчиками, из этих гибли только пятьдесят процентов к пятидесяти выжившим. «Везунчики» вынужденно привыкали к новой реальности — обмороки и приступы, в зависимости от карты погоды, от циклонов и антициклонов. Осадки вообще были ожившим кошмаром. Попавшие под снег или дождь, не имели ни малейшего шанса. Началось всё с метро, в тех городах, в которых оно существовало. Подземку использовали как убежище. В других поселениях строили свои катакомбы. Бункеры, подвалы, старинные бомбоубежища — пригодилось всё. Но уходить нужно было глубже и глубже. Скоро мир изрыли насквозь, подземные сети опутали планету, люди стали выходить на поверхность всё реже, связи с другими материками оборвались. Манабу нравилось воображать, что где-то далеко, в неведомой Австралии, например, не живут в норах, что там, может, есть шанс смотреть на небо и солнце не только на фотографиях. Невозможная мечта, конечно, но почему бы и не помечтать, делать-то всё равно нечего. У подземных жителей с годами всё наладилось. Чудовищно сложно было только самым первым переселенцам. Тоска по прошлому там, наверху, убивала не хуже погоды. Но память стиралась. У поколения Манабу были свои коммуникации, транспорт, довольно комфортные города. Конечно, не такие большие и великолепные, как когда-то на поверхности, но и людей стало намного меньше. Им хватало места с лихвой. Пространство даже расширялось, учитывая то, что они лишь частично снизили вероятность смертей. Каждая новая атака матушки природы, каждый грозовой фронт или, наоборот, приход жары, убивал десятки японцев в любом поселении. А с размножением дела обстояли туго, несмотря на лозунги властей о стимуляции роста японского населения. «Молодые семьи — на полном обеспечении государства. Родите нового гражданина, и вы не будете ни в чём нуждаться». Заманчиво, только вот репродуктивная политика не справлялась с неизбежностью. Семьи складывались рано, все торопились успеть зачать, успеть выносить, а затем выдержать страшную лотерею — младенцы умирали довольно часто. Зато у них было тихо. Манабу читал, что прежние города наверху кипели жизнью, сверкали иллюминацией и были чудовищно шумными даже по ночам. Он не мог себе этого представить — столько света и звука, это же сколько нужно было тратить энергии? В пустоту, неоправданно расточительно, словно неразумные дети. Их далёкие предки не экономили энергию, не гасили свет в определённые часы, как было заведено теперь. У древних он был даже в туалетах и ванных, что почему-то особенно шокировало. Зачем? Они будто отобрали часть положенного у своих потомков, украли тепло и комфорт, разбрасываясь им из бахвальства и глупости. Но… Их время казалось таким опьяняюще интересным. Манабу не мог вообразить, что когда-то люди могли общаться с кем угодно и когда угодно, просто включив компьютер или смартфон. Говорить с человеком из другой точки мира — это же чудо какое-то. С тех пор, как люди выбрали для себя жизнь червей, часть техники исчезла из обращения. Вышки остались там, за поворотом истории, глубина не давала ловить сигнал. Об Интернете пришлось забыть. Не сразу, конечно, постепенно. Они цеплялись за свою Паутину соблазна. Слишком большой была привязанность людей прошлого к этому диковинному зверю. Говорят, за него боролись до конца. Но что было делать: спутники сгорали, связь прерывалась, карточное строение их техногенного благополучия разрушилось. Вообще-то ещё ребёнком Манабу был даже очарован тем странным сказочным периодом истории, которое учителя называли Последней Светлой Эпохой. Хотя какой она была светлой, если именно из-за неё атмосфера так истончилась, что Солнце превратилось в массового убийцу? Излучение в лучшем случае рвало самые хрупкие сосуды изнутри, в худшем — тело целиком превращалось в гниющую раковую опухоль. Но когда-то всё было иначе. Как же тогда было круто жить! К концу 21-го века произошёл пик развития технологий, у них было всё, о чём может только мечтать подросток: Интернет, искусственный интеллект, а главное, пиво и компьютерные игры без ограничений. А ещё роботы! Не те консервные банки, что окружали их сейчас, а настоящие андроиды, крутые и сложные. Сложному в нынешнем мире было непросто. Люди предпочитали что-то понадёжнее и попроще, не зависящее от погоды. Поэтому, когда Манабу в детстве изъявил желание стать мусорщиком, мать чуть не лишилась чувств, а отец в первый и единственный раз в жизни его ударил. — Ты что, не видел, во что они превращаются?! Как у тебя язык повернулся! Мусорщики были самыми частыми клиентами доктора Ошио и умирали быстрее других. Правильнее было называть их вершняками. Но в народе закрепилось слово «мусорщик». То, что они добывали снаружи зачастую не имело совершенно никакого практического значения: использовать уцелевшие вещи предков в их реалиях было непросто. Но товар всё равно всегда раскупали, эти диковинки кто-то брал для работы, например, дядя Манабу, кто-то приобретал в качестве бестолковых сувениров, если позволяли средства. Профессия вершняка была смертельно опасной, но не требовала долгого обучения и сразу приносила крупный доход. Нашёл гору неразложившегося за века хлама, сбыл за пару дней по ломовым ценам, и живёшь себе спокойно на эти деньги до следующего рейда. Если, конечно, не умрёшь. Романтика! Но вообще-то умрёшь ты обязательно. Если будешь задерживаться на поверхности дольше положенных, чётко прописанных в путёвке часов, если задержишься до утра, или если забредёшь, куда не следует. Маршруты мусорщиков и иных редких профессий, связанных с вылазками наверх, были ограничены путёвками от специальных агентов-кураторов. Те, прежде чем предоставить кому-либо разрешение, даже по пропускам, сверялись прогнозами погоды и с правительственными картами наиболее безопасных, защищённых от излучения мест. Такие карты, конечно, менее точные и детализированные, дети изучали на уроках экографии, начиная с первого класса. Шестилетний Манабу смотрел на изображение Токио с разинутым от восторга ртом и думал: а в жизни мёртвый город так же похож на разноцветную черепаху, разделанную на красочные кусочки? Почему-то алые и малиновые — наиболее ядовитые, казались самыми крутыми. Жёлтые и оранжевые — по крайней мере интересными. А зелёные и бирюзовые — полным отстоем. Хотя учитель вещал, что побывавшие там люди выживают с большой долей вероятности. Манабу было семь лет, когда он ляпнул домашним о мечте стать вершняком. Сейчас он прекрасно понимал отца — с таким трудом выходить хилого ребенка, а потом отпустить работать на поверхность? Это было слишком. Они не могли позволить сыну умереть теперь, после стольких тревог, после недель у его детской кроватки, когда не спали, лечили, страдали. Так что схлопотал он заслуженно и больше о мечтах не заикался. Воспоминания из детства застревают в памяти картинками или ощущениями, вот и Манабу остро помнил тот момент благодаря унижению. Удар кулака пришёлся в скулу, мальчишка слетел со стула, упал на пол, и так, лёжа, не двигаясь, выслушивал крики родителей: — С ума сошёл! Зачем ты так? Как можно бить детей! Мальчик мой, ты в порядке? — мама обнимала, гладила, заливалась слезами. — Ничего, не рассыплется, зато запомнит. А вот там, наверху, его ждёт что-то похуже. Он действительно запомнил: ракурс снизу вверх, пылающее лицо, вкус слёз, крови из прикушенной щеки, мамины стыдные причитания, но горче всего — вкус отчаяния. Полночи потом тёр ушибленное место, сидя в своей тёмной комнате и упрямо думал: «Надо найти другой выход. Выход наверх». Пропитанная желчью обиды мысль пустила корни в голове, окрепла и оформилась в чёткий план. Когда он озвучил другую выбранную специальность отцу, Манабу уже исполнилось двенадцать, матери к тому времени с ними не было, она ушла за год до этого, не выдержав второй беременности и родов, окончательно подорвавших здоровье. Она долго и мучительно боролась, пока не сдалась. Или сдался отец. Манабу всегда подозревал, что тот сжалился и убил её. Усыпил, как прежде усыпляли собак и кошек, Манабу был ему за это благодарен. Эвтаназия в их действительности потеряла значение моральной дилеммы, аморальнее было бы запрещать смертельно больным умерщвлять себя. Плакать и причитать в их семье было некому, остались только он, отец и младший братишка, который на тот момент вообще ничего не осознавал. Жизнь текла очень быстро, школу под землёй заканчивали в четырнадцать, работать начинали в семнадцать или чуть позже, в зависимости от профессии. А умирали в сорок-пятьдесят. И это ещё почиталось за счастье. «Желаю дожить до пятидесяти!» Так звучал самый популярный тост на свадьбах и днях рождения. Тянуть было нельзя, и Манабу сообщил о своём решении: — Пап, в следующем году поеду учиться в Осаку. Я на днях анкету в школе заполнил. Хочу стать электриком. Пятилетний братец Джин глупо хихикнул: — Отстой! Электрики — отстой. А я буду копом! Вот это круть! Работа электрика и правда не считалась престижной, но зато она была стабильной. Люди не могли обходиться без электроприборов. За последние сто лет им удалось наладить почти бесперебойную подачу энергии с ветряков и солнечных панелей с поверхности. Преподаватели Манабу говорили, что их цивилизация по уровню развития соотносима с периодом от 70-х годов 20-го века до начала двухтысячных. Смешное для предков время воскресло — телефонные будки на каждой улице, дисковые стационарные телефоны на важных предприятиях и у редких богачей, например, докторов, CD-плееры, тетрисы и прочая топорная техника для развлечений, восстановленная и воссозданная. Разве что телевидение не реанимировали, были только газеты — «Yomiuri Shimbun» и «Asahi Shimbun», непонятно зачем пишущие о политике, достижениях образования и открытиях пищевой промышленности. Кому было интересно читать о том, что скоро в магазинах появится суррогат со вкусом кальмара или иного живого существа, вымершего задолго до рождения читателя? Правда, отцу Манабу нравилось. Но он и колонку сёги читал с удовольствием, странный человек. У их поколения даже компьютеры были, хотя пользоваться ими разрешалось не чаще, чем два раза в неделю, слишком энергозатратное удовольствие. Перерасход жестоко карался штрафами, лишением выделенного на семью пакета продуктов и даже тюремным заключением. О тюрьмах ходили легенды, будто бы они расположены на поверхности, и преступники как рабы трудятся на каких-то горных рудниках без защитных костюмов, пока не помрут. То есть недолго. Но доподлинно никто ничего не знал, так как информации о преступлениях не было. Если кто-то из соседей на улице исчезал, он скорее всего просто был мёртв и аккуратно тихо утилизирован как источник питательного белка для мучных червей и других насекомых в тех же лабораториях. А потом они ели продукты, созданные из этих же червей. Круговорот поедания друг друга, ставший нормой. Отупление и смирение. Проверка живых проводилась раз в неделю: раздражающе вежливый обход населения, в такие визиты их участковый часто совсем не по делу засиживался в квартире Ошио за чаем, болтая о чём угодно — о ценах, о женщинах, о маджонге, но не о криминале. Единственное преступление в Синдзюку, о котором знал Манабу, было связано именно с их семейством. У отца украли медикаменты, всё выгребли, он и не знал, как продолжать практику, поставки были редкими и чётко нормированными, на каждого врача выделялось определённое количество препаратов раз в год. Так что дело было громкое, поставившее под угрозу истребления целое поселение. К счастью, власти быстро разобрались, нашли вора, который оказался просто помешанным клиентом отца. Манабу помнил, как этот вертлявый мужчина с одутловатым лицом всегда жаловался, что врач выписывает ему мало болеутоляющих. Голос у него был противным, повизгивающим, словно упавшая на пол тарелка за мгновение до того, как расколется. У пациента не было лучевой болезни, у него просто болела голова. Манабу это сильно раздражало — подумаешь, головная боль, её испытывали все вокруг, они с ней рождались и привыкали, как привыкают к фоновой музыке в фильмах — она просто есть, ни герои, ни зрители не могут её заглушить. Только привыкнуть и притвориться, что не обращают внимания. Странно, что человек-разбитая тарелка решился на кражу. По мнению Манабу, который был тогда ещё мал, мигрени не стоили того, чтобы лишать лекарств остальных. Они тоже жили рядом и страдали ничуть не меньше. Но мужчине хватило светобоязни и ломоты в висках, чтобы решиться. Не ради денег. Он не продал лекарства, а принял их сам, столько, сколько смог в себя впихнуть, пока не начал блевать. Так его и нашли, в рвоте, в окружении пачек с таблетками и ампулами. В тюрьму отправлять было некого, а значит, возможности узнать, где же она находится, не представилось. Кто знает, какой была бы судьба Манабу, если бы он прознал, что заключённых и правда этапируют наверх. Но всё сложилось так, как сложилось, он выбрал более рациональный способ достичь желаемого. Когда Манабу второй раз сказал семье про выбранную специальность, он был уже достаточно взрослым, чтоб сохранять внешнюю невозмутимость, хотя в душе дрожал от страха, что затею раскусят. Однако отец только на минуту поднял на него глаза, оторвавшись от чашки с сублимированным рисом, и грустно вздохнул: — Электрик? Тяжело же тебе придётся, сын. Вечно чинить то, что вот-вот опять сломается. — Будто бы тебе легко, па. Ты делаешь то же самое. Разница в одном — твоя работа никогда никого не восстановит. — Зато мне платят больше, чем электрику, — горько улыбнулся Ошио-сан. Это было правдой, благодаря отцу их семья была очень обеспеченной. Подлатывать людей нужно было постоянно: и тех, кто не покидал насиженных мест, и тех, кто по долгу службы изредка поднимался на поверхность. Чаще всего больные приходили к врачу, чтобы продлить своё медленное умирание. Манабу насмотрелся и на страшные ожоги, и на молочно-мутные бельма потерявших зрение, и на раны, в которых никогда не загустевала кровь. Но хуже всего было, когда приводили сумасшедших, тех, кто лишился памяти и способности осознанно мыслить. Родственники понимали, что безумцам не вернуться к нормальной жизни, но всё равно на что-то надеялись и вели к врачу за ручку полупустые оболочки мужчин, женщин, детей. Эти привидения редко разговаривали, чаще молчали или шептали странные вещи о загробной жизни, о том, что все они в Токио умерли сотни лет назад, и сейчас находятся в аду. Отец прописывал успокаивающее, выдавал подгузники, простейшие маячки для отслеживания, с помощью которых можно было попытаться найти заблудившегося человека, но радиус действия был ничтожно мал. Это была скорее мера для снятия стресса у родных, чем реально работающая вещь. Медики занимались всем — были хирургами, психиатрами, онкологами и аптекарями сразу. Это касалось не только докторов, эпоха узкопрофильных специалистов осталась в прошлом, теперь каждому в своей сфере надо было уметь всё. Для обучения только одному направлению не хватало ни ресурсов, ни времени. Отец надеялся, что Манабу пойдёт по его стопам, он старел, и ему нужна была смена, но настаивать он, к счастью, не стал, раз душа у сына к этому не лежала. Он был рад, что ребёнок смирился, что не рвётся больше наружу. Его мальчик наконец вырос, раз стал практичным и серьёзным. Ошио-сан не знал об истинных намерениях Манабу. Тот не планировал чинить проводку и исправлять приборы в городах, он втайне надеялся, что ему выпадет шанс работать в выездных бригадах — тех, что обеспечивали работу ветряков. Почему его всегда так тянуло на поверхность, Манабу не особенно задумывался, просто хотел и всё. Для остальных это было фобией и проклятием, а для него желанной грёзой. Сколько раз он слышал однотипные высказывания соседей: — Мужа посылают наверх по работе. Не знаю, что делать. Десять лет жили спокойно и вот… За что нам такое горе? А если он заболеет? Может, кого-то другого отправят? Я узнавала, есть важный человек, с которым можно договориться… Манабу всегда думал иначе. Он был вполне разумным и хотел жить, как можно дольше, но не так, как его соседи. Только не так. Увидеть больше и больше узнать, почувствовать новое, ощутить движение ветра на лице, окунуться в мир, за пределами их нор. По какой-то причине он не ценил уютную жизнь у богатого отца под крылышком, которой завидовали все его одноклассники. Спокойную защищённость, предоставленную ему с малых лет, не с чем было сравнить. Поэтому она теряла всякий смысл, как теряет смысл один из основных вкусов, если человек не попробовал нечто кардинально иное. Бесконечная сладость без тени горечи, морская соль без свежести лимонного сока. Манабу жил удобно и пресно, никогда ни в чём не нуждался, в сравнении со сверстниками, был сыт, хорошо одет. У него даже собственный комп имелся, что считалось нереальной роскошью. И ему не запрещали тратить отпущенные на семью энергочасы на то, чтоб делать, что ему заблагорассудится — играть, а позже смотреть купленную на рынке древнюю порнушку. Но всё это не дарило чувства удовлетворенности. Манабу не задумываясь променял бы комфорт на настоящее приключение, что-то такое, о чём он читал в старых книгах. Манабу любил читать, пожалуй, только чтению и, частично, музыке, он отдавался с голодным азартом, оживая, превращаясь из подобия спящего аксолотля в настоящего любопытного подростка. Купленные на блошином рынке книги позволяли ему то, что невозможно было в реальности — покинуть клетку собственного тела и унылого замкнутого существования. Он бредил писателями, о которых не слышали его одноклассники — Верном, Уэллсом, Стивенсоном, Филиппом Диком, Брэдберри, Воннегутом и Экзюпери, причём у последнего больше любил «Ночной полёт», чем «Маленького принца». Истории, выдуманные умершими и истлевшими в земле людьми, позволяли ему путешествовать, мечтать и чувствовать. Они, а не дети его возраста, были его дорогими и верными друзьями, со сверстниками Манабу не сходился. Он отталкивал их от себя даже внешне. Неприветливый мальчик прятал глаза за длинной чёлкой, хмурился и опускал взгляд, когда с ним говорили, будто через силу открывал рот только на уроках во время устных ответов. Если бы ему был предоставлен выбор, он бы, не колеблясь, предпочёл тесты, чтоб свести контакт с окружающими к минимуму. В школе его считали злюкой, но из-за влиятельного отца никто не решался в открытую проявить пренебрежение, разве что за спиной хихикали и называли креветкой за сутулость. «Не такое уж плохое прозвище,» — думал Манабу, — «Гораздо хуже, когда меня называют унылым говном». Но и на это в общем-то ему было наплевать. Не то чтобы он совершенно не дорожил чужим мнением, просто его устраивало такое положение вещей. Быть неприкасаемым по-своему удобно, его лишний раз не беспокоили, никогда никуда не звали и не обращались за помощью. Это спасало от неловкости. На самом деле он робел произнести хоть какое-то слово чужому человеку, будь то учитель или продавец. Иногда шёл в магазин с заготовленными фразами, написанными на листке бумаги из отрывного блокнота. Мучительно мял этот квадратик в кармане, чтоб успокоиться, когда вручал продавцу документы на получение продуктов и давил из себя: — Добрый день, Ошио, рис и овощи, — звучало скороговоркой, будто это было обращение к кассиру или, наоборот, имя Манабу - «Ошиорисиовощи». — Извините, а можно ещё рыбу? Рыбу из какого города привезли? В Токио производили не все продукты, кое-что доставляли из других пищевых лабораторий. Еду можно было получать по графику в определённое время, каждому гражданину заранее приходил запаянный пакет, подписанный его идентификационным номером. Всегда рис и овощи. По праздникам рис и мясо. Объём и ассортимент того, что позволялось купить сверх нормы, определялся тем, насколько ты важен для общества, а так же количеством членов семьи. Чем больше семья, тем больше выбор. Появлялись шансы на сладости, рыбу, морепродукты и прочие излишества. Но, как и все правила в мире, это можно было обходить, подсовывая продавцу вместо разрешительных грамот пару лишних купюр за желанный стаканчик пломбира или банку пива. Манабу часто задумывался над тем, откуда учёные знают, какой вкус должен быть у той или иной еды, если его восстанавливали по образцам ДНК, передаваемым из поколения в поколение. Вдруг когда-то они ошиблись и перепутали молекулы. Кажется, Манабу где-то слышал нечто похожее, в каком-то ретро фильме, у персонажей ещё были странные имена: Мышь, Нео и что-то подобное. Теперь то, о чём рассуждали герои ретро-кино, странным образом сбылось, поколения подземных жителей питались неизвестно чем, копиями копий. Клонирование и биохимия стали основой пищевой промышленности. В принципе, Манабу и это было интересно, но он не хотел проводить годы в лаборатории, смешивая образцы в пробирках, испытывая полученное из червей и искусственных молекул месиво на кротах и мышах. Плантаций с естественно выращенными овощами и фруктами у них не было, пастбищ тоже. Для них не хватало важнейшей составляющей — солнечного света. Попытки, конечно, были, об этом с завидной периодичностью писали журналисты, но пока не увенчались успехом. Грибы и черви — всё, что они могли выращивать, а потом преображать в разноцветные кубики. Поговаривали, что наверху растут леса и луга, что там бродят крупные дикие животные, но всё это, кажется, было из области городских легенд. Мусорщики любили порассказать небылиц о том, что только людям на поверхности становится плохо, магнитные бури не действуют губительно на остальные организмы, лишь на них, наделённых сознанием. Манабу мог бы поспорить: с чего они решили, что, допустим, олени или дикие собаки лишены сознания. Возможно, они даже умнее людей, раз смогли стать сильнее и выжить на земле, а не под ней во времена великих катастроф. Но для того, чтобы спорить, Манабу пришлось бы разговаривать. Так что он по привычке молчал. К тому же не хотелось выслушивать в ответ на свои доводы популярную религиозную лабуду. Дескать, бог наказал древние поколения людей из светлой эпохи за гордыню, как когда-то покарал жителей Вавилона за честолюбивый строительный проект. Только вот с ними поступил пожёстче — не на языковые группы разделил, а поубивал к чертям и превратил в червей тех, кто сумел выжить. Манабу решил, что найдёт выход. Он не жаловался, предпочитал держать язык за зубами. В их комфортной трёхкомнатной квартире, на подземных улицах, и даже в колледже — везде его мучило состояние удушья. Это нужно было прекратить. Студенческую жизнь в их обществе считали единственным периодом, когда молодые люди могут отдыхать, как им заблагорассудится. Но Манабу не развлекался, а упорно вкалывал, прилежно учился, посещал все возможные практикумы и представлял, что однажды сможет вырваться из тесноты этого мира и увидеть что-то иное. Если бы отец мог заглянуть в его мысли, он, вероятно бы, поставил ему диагноз «клаустрофобия». Но такой возможности у Ошио-сана не было, и он даже не догадывался, как страдает его тихий и до тошноты прилежный сынок в той действительности, к которой все давно привыкли.