Страна говорящих кукол

Если честно, Манабу бы и в каникулы с удовольствием оставался в Осаке, зубрил теорию или записывался на неоплачиваемую практику. Лучше ходить по домам и бесплатно чинить электронику, чем тратить время на глупое рождество, которое Манабу считал таким же пережитком прошлого, как необходимость есть палочками еду, похожую на пластиковые кубики разного цвета и размера. Но его отец, при непосредственном общении такой скупой на эмоции, после расставания стал сентиментальнее. Он регулярно присылал Манабу пространные, наполненные неподдельной тоской и любовью письма. Так что отказать ему в редкой радости встречи, Манабу не мог, совесть не позволяла. На своё шестнадцатое рождество он тоже отправился домой. Из последнего письма он узнал, что в жизни отца случилось неожиданное счастье, Ошио-сан встретил женщину, на которой собирался жениться. Перспектива знакомства не расстраивала и не радовала, безусловно приятным было только одно: Манабу впервые пришлось бы остановиться не дома, а у дяди. Дома теперь было неудобно, об этом его извещал извиняющийся тон письма, женщина была вдовой с ребёнком, и скорее всего её сын занял комнату Манабу. Комнату было не жаль, разве что тихонько царапало неприятное, похожее на брезгливость, ощущение, что кто-то чужой изменил это пространство, переставил или убрал книги и личные вещи. Надо было их забрать с собой, но всё в общежитии просто некуда было складывать, и Манабу оставил часть в наивной уверенности, что их упорядоченный покой никто не потревожит. Теперь же он думал, что нехватка места — не проблема. Решил упаковать оставшееся и выслать самому себе в Осаку, недешёвое удовольствие, но оно того стоило. Пусть книги живут в коробках на полу, позже он что-то придумает, а после выпуска у него будет своё жильё, предоставленное государством, личная комната для него и его сокровищ. После принятия решения дышать стало легче, Манабу сидел у окна в поезде, смотрел в темноту, лишь изредка разрываемую оранжевыми сигнальными огнями станций, и думал, зачем вообще вагоны делают с окнами, они всё равно слепы, можно было бы удешевить конструкцию и перевозить людей в глухих железных ящиках с тусклыми лампами внутри. Одна из них как раз замигала, будто подслушав депрессивные мысли Манабу, и он привычно заметил про себя, что здесь неплохо бы проверить и заменить проводку, наверняка, она совсем ветхая и вот-вот рассыплется в прах. Лампочка обиделась на упоминание возраста и окончательно потухла. Возможно, чинить уже было нечего. Чтобы свет загорелся, нужно было чудо, а в чудеса взрослым парням вроде Манабу верить было не положено. В законы физики, в микросхемы, ну или в собственные силы на худой конец — да. А в чудеса — нет. Хотя Манабу лично знал одного волшебника, под руками которого оживало буквально всё. Он не смог сдержать улыбку, вспомнив о дяде, и непроизвольно стал выстукивать ногтем по стеклу, знакомую с детства мелодию. Женщина, сидевшая напротив посмотрела на развеселившегося ни с того ни с сего юношу со строгим осуждением, и он тут же смутился, напустил на себя суровый вид, скрестив руки на груди. Вагон тихонько поскрипывал, колёса выстукивали замедленный пульс, а Манабу всё больше увязал в детских воспоминаниях. Отец не одобрял их с дядей общение, он недолюбливал брата покойной жены за взбалмошность, неподобающее пожилому сорокалетнему мужчине поведение и за странный род занятий, который тот себе избрал ещё в юности, вопреки воле семьи. Широяма-сан был чудаком и часовщиком. На деле он мастерил не только часы, а всё, на что ему хватало фантазии, которая, по мнению Манабу, не имела границ. За свою жизнь он получил от дяди сотни замысловатых игрушек. Другим мальчишкам такие и не снились. На полке и в комоде у него хранились разные «ходиковые коты», «авиа-мотыльки», «космо-дирижабли», «штативные барабанщики», «паровозы-гусеницы», «ампер-вальс в коробочке», «танцующий мёртвый микро-Чарли» («механический скелетик в шляпе и с тросточкой») и многое-многое другое от роботов до головоломок и компактных музыкальных автоматов. По той же причине, по которой Ошио-сан сторонился дяди, Манабу обожал Широяму. Когда мама была жива, Юу ещё заявлялся к ним в гости, изредка, на праздники, приносил свои замысловатые подарки, и украдкой шёпотом, чтобы от взрослых не влетело, рассказывал Манабу страшные сказки, от которых кровь стыла в жилах, но от этого было только интереснее. После рождения брата Джина и смерти матери, отец оградил детей от тлетворного влияния «чокнутого Широ», как он его звал, мягко запретив дяде видеться с племянниками. Мягкость заключалась в недосказанности, ведь напрямую он никогда не говорил Юу не приходить, но завуалированно намекал на то, что был бы не рад его визиту. Таким образом дверь их дома оставалась для часовщика полуприкрытой, а тот, будучи умным человеком, понимал — если настаивать и идти напролом, эта самая дверь может и насовсем закрыться. Потому пользовался щёлочкой в недоверии бывшего зятя, отправлял открытки и подарки и терпеливо выжидал, пока к нему обратятся за помощью. Такое случалось редко, но всё же случалось. Иногда отцу приходилось уезжать по делам, и он скрепя зубы оставлял мальчиков на попечении единственного живого родственника. Тогда они с Джином обитали в мастерской дяди и были абсолютно счастливы. Именно Юу научил Манабу тому, что называл магией — паять, сверлить и собирать крохотные детальки в единое целое. Джин был совсем малышом, он просто возился с игрушками. А Манабу с восторгом постигал азы созидания. Самые обычные инструменты в умелых руках становились волшебными, оголовье со сменными увеличительными линзами превращалось в шапку-невидимку с дополнительной функцией — надеваешь его и переносишься в другой мир. Днями напролёт, они с дядей, как два циклопа, большой и маленький, сидели, разглядывали крошечные детальки, выкупленные у мусорщиков, и что-то из них мастерили. Запах холодного металла, горячего припоя и тёплого дерева стал для Манабу запахом счастья. И сейчас необходимость остановиться у дяди только радовала его. Он был полон надежд и верил, что впервые за много лет на Рождество произойдёт что-то хорошее. Знакомство с будущей мачехой прошло на удивление спокойно, она оказалась застенчивой полноватой женщиной с добрыми перепуганными глазами, и смущалась при встрече чуть ли не сильнее самого Манабу, что помогло мальчишке собраться и выглядеть достойно. Отец пришёл на станцию вместе с ней, якобы, чтобы помочь отвезти вещи, соблюсти приличия и обнять сына. Причём первое не понадобилось, багажа у Манабу с собой не было, только рюкзак с запасным свитером, футболкой, сменой белья и плеером. Он считал, что короткие каникулы не потребуют большего. Как же он ошибался! Ошио-сан знал, что сын ездит налегке, и раньше не предпринимал попыток его встречать. Но в этот раз ему было важно поговорить заранее. — Ну здравствуй сын. Это моя Акане. Акане, это мой Манабу. После традиционного обмена поклонами, они медленно двинулись к выходу с платформы и отец продолжил: — Мы хотели проводить тебя к Юу. Ещё раз извини, что заставляю ночевать у него, но, сам понимаешь… Манабу понимал. Это как раз было для него абсолютно доступно — уехал, значит оставил детство позади. Ему труднее давался смысл приезда в таких условиях — родственные церемонии казались обременительными и нелепыми. Однако что-то заставляло их соблюдать, и Манабу снова поклонился, как механический человечек. — В любом случае, завтра днём мы ждём тебя на обед. Да и вообще можешь всё время проводить дома. Только с ночёвкой неудобно вышло… — Всё нормально, — мотнул головой Манабу, — Не беспокойся о таких пустяках. — Нет, не нормально, — вмешалась Акане, покраснев до корней волос, — Это моя вина. Я плохо воспитала сына. Из-за того, что Бё ужасно себя ведёт, он не ладит с Джином. И мальчиков пришлось поселить в разных комнатах. — Ничего. Вы не доставляете мне никакого неудобства. — Но твоя комната… — Оставь, Акане, мы уже сто раз это обсуждали. Со временем они подружатся, и когда Манабу получит диплом и вернётся… — Я не вернусь, — возразил он, — Навсегда уже точно нет. Закончу обучение и буду работать по распределению. — Но… Разве ты не собирался… Подожди, здесь тоже нужны хорошие электрики, я говорил со своими знакомыми. И тут Манабу наизусть выдал заранее приготовленное правдоподобное объяснение: — Отец, пойми, мне уже шестнадцать, пришла пора основательно встать на ноги, остепениться, завести семью. Тут он многозначительно замолчал. По его расчётам, этого должно было хватить. «Главное, никакой конкретики, тогда он всё додумает сам».Так и произошло, отец удивлённо выдохнул, затем просветлел и широко улыбнулся: — Вот это да! Какие новости, ты что нашёл девушку? Манабу просто отвёл глаза в сторону и выдержал тактическую паузу. Его родители познакомились во время обучения, поэтому представить что-то аналогичное отцу было несложно. — Всё понятно. Как я рад, ещё один повод для праздника. Этот год — счастливый для нашей семьи. Манабу внутренне выдохнул. Он пока не придумал, откуда взять вымышленную невесту, но искренне надеялся, что и не придётся, всё как-то само собой образуется. Может, он и правда, с кем-то познакомится, а, может, и нет, в любовь он не верил, тяги к воспроизводству себе подобных пока не испытывал. Конечно, он возбуждался, когда смотрел порно или что-то себе воображал, но сама мысль прикоснуться к живой женщине была ему неприятна. «А ну как залетит? Ужас какой!» От одного предположения становилось страшно, ладони потели, коленки дрожали, неудивительно, что девушки обходили его стороной — он создавал шкал гормонального отторжения в присутствии каждой юной особы и выглядел натуральным уродцем. — Добро пожаловать, дорогие гости, — проскрипел с порога странный голос, отдалённо напоминавший дядин. Он вырывался с шорохом и шелестом из округлой потёртой коробочки с большим ретро-динамиком, стоило только нажать на звонок. Ошио-сан неодобрительно переглянулся с Акане, а Манабу, стоявший позади них не удержался от улыбки. Как же он скучал по этим забавным штукам, оказывается! — Дёргайте сразу за ручку, — уверенно сказал он. — У Широямы всегда всё нараспашку. — Вот этого я тоже никогда не понимал, — отец послушался совета сына с бурчанием, дверь и правда распахнулась, — Он мастерит столько всего, неужели сложно сделать замок или охранную систему! Или вообще хоть что-то практичное. Помню, просил его как-то по молодости и по глупости собрать мне ящик для лекарств с кодовым замком. Так он мне сделал вместо этого проектор с голограммой — танцующей раздевающейся медсестрой. — Стыд-то какой, — ахнула Акане, делая шаг в неизвестность. Квартира часовщика была одновременно похожа на склад и на пещеру Алибабы. В центре стоял верстак и токарный станок, а всё оставшееся место занимали бесконечные стеллажи с коробками и коробочками, ящиками и ящичками. И в каждой ёмкости таился целый мир: шестерёнки, болты, провода, моторчики, лампы. Всё ждало своего часа, чтобы ожить от лёгкого прикосновения мастера, стать чем-то иным по велению его воображения. Манабу втянул носом славный металлически-промасленный запах мастерской и зажмурился от удовольствия: вот он настоящий аромат праздника, куда вкуснее, чем пахнет пластиковая ёлка и пыльные игрушки с мишурой. — Да не в стыде дело, милая! Хотя срамота, конечно. Просто какой в этом смысл? — Смысл в том, что тебе понравилось, старый ты ворчливый хрыч, — Юу вылетел из-за какого-то стеллажа, как чёртик из табакерки. Он не менялся ни внутренне, не внешне, выглядел таким же, каким Манабу помнил его в детстве — чёрные волосы, горячий взгляд, один глаз огромный — в пол лица из-за надвинутого на него увеличительного стекла, даже роба, кажется, была всё та же, выцветшая, цвет не различишь: то ли синяя, то ли серая. И широкая добрая улыбка. Не спрашивая разрешения, Широяма отбросил ветошь, которой вытирал свои волшебные руки, на верстак, и кинулся крепко обнимать кривящегося Ошио-сан. Затем галантно поцеловал руку Акане и наконец подступил к Манабу. Потряс его за плечи: — Чего это за здоровенный мужик у меня в доме? Ты кого ко мне привёл, зятёк? Я ждал маленького мальчика. Сколько мы не виделись? Года три? Не застал меня в прошлые приезды. Какао вот тебе сварил, как для ребёнка. А что я буду делать с тобой таким? Наверное, саке надо наливать, а не какао, — ткнул он пальцем в грудь юноши. — Так, не спаивай мне сына, — нахмурился обласканный против воли «зятёк». — Его вообще можно с тобой спокойно оставить? — Не волнуйся, па, я не против какао, — пробасил Манабу с улыбкой. — Ну тогда мы пошли. Ждём тебя завтра к обеду. Не опаздывай. Они распрощались и вышли. Только после этого дядя с племянником обнялись по-человечески. Юу похлопал его по спине и оторвался, разглядывая, даже уголок глаза вытер из-за нахлынувших чувств. — Ну ты чего? — ухмыльнулся Манабу. — Совсем, как дед, умиляешься. — А я и есть дед, — махнул рукой Широяма. — Сколько мне по-твоему? — Не знаю, тридцать? — предположил Манабу, вдруг понимая, что он действительно не знает точного возраста дяди, тот будто был в его жизни всегда, и раньше, много раньше таким же одновременно и молодым и старым, постоянно в этом месте, заполненном идущими по-разному часами. Все стены были увешаны ходиками, будильниками, прозрачными электронными циферблатами, тяжёлыми подвесными конструкциями с песком, с гирьками, разноцветными жидкостями и разномастными совами и кукушками. Всё это тикало и пело со своей скоростью и на свой лад, преобразуя само понятие времени во что-то отвлечённо-философское. — Ну ты мне польстил, — хохотнул Юу, вырывая Манабу из карусели раздумий. — Ладно, пошли глинтвейн пить. — Ты же сказал какао! — Это было кодовое слово для глинтвейна. Когда скажу кофе, речь о сакэ или водке. Если позову чаёвничать, настраивайся на пиво. — А вино? — Ну это же очевидно! Шоколадный милкшейк! — Да уж очевиднее некуда. И где ты только берешь столько разного алкоголя? — Нигде. Лаборатории производят только нечто условно называемое пивом и вином. И то, и то — редкостное говнище. Но помечтать не вредно. Так как мне удалось купить всего один пакет красной бурды… — Значит у нас или какао или шоколадный коктейль, — подхватил игру Манабу. — Молодчик! Всегда был сообразительным! Не то что твой тупо-папенька, уж прости. — Да я понимаю. — Нет, неужели он реально решил, что я шестнадцатилетнего мужика буду потчевать какао? Детский сад какой-то. Они отправились в маленькую уютную кухоньку, где, сидя на старых табуретках, пили глинтвейн из больших чёрных кружек, закусывая химическим хлебом и пресным сыром, и долго болтали обо всём на свете. И чёрт возьми, как же это было вкусно, сам вечер, их разговоры, приглушённое тиканье часов и обжигающая красная кислятина, приправленная чем-то, что называлось корицей и гвоздикой, но вряд ли походило на специи, которые были знакомы людям прошлого. Широяма рассказал, как он путешествовал на север в позапрошлом году и раньше, почему Манабу и не удалось с ним повидаться. А год назад дяде удалось пробить себе официальное разрешение выбраться на поверхность, и это было перед самым Рождеством. Неудивительно, что Ошио-сан о таком умолчал. Подобными вылазками не принято было гордиться. Но Юу гордился. Мало того, он знал, что Манабу заинтересует его рассказ. И мальчишка спрашивал и спрашивал, подробно, в деталях узнавая и восхищаясь подробностями повествования. — Я таких красок никогда не видел, — взахлёб рассказывал дядя, — наверное, их и невозможно создать искусственным образом. Даже ночью небо не чёрное, в нём есть зелень и кобальт, и что-то фиолетовое. А звёзды-то звёзды! От их яркости захватывает дух. По городу бродят дикие животные, я видел кабаниху с кабанятами. Будь я снаряжён получше даже попытался бы поохотиться. — Охрана бы не пропустила тебя с мясом. Ты же знаешь, комиссия. Никаких продуктов питания, а вдруг заражены. — Ну, мусорщики-то проносят как-то. Интересно, как им это удаётся… В любом случае, думаю, ничем продукты не заражены. В этом мире скорее всего болеем только мы. Природа здорова. А насчёт охранников — я бы не потащил мясо через пункт проверки. Съел бы там. Представь, костёр под открытым небом, круто же. — Не могу представить, — с грустью покачал головой Манабу, — но, наверняка, круче не придумаешь. Они отлично поболтали в ту ночь, выпив всё, что было в пакете до капли. Спать стали укладываться, когда было совсем поздно. — И в чём в ней секрет? Какая дополнительная функция? — спросил юноша, когда Широяма выдал ему лёгкую раскладушку. — Как хорошо ты меня знаешь! А ну как была бы обычная раскладушка? — У тебя? Да ни за что! — Угадал! Она массаж делает. Ну, пытается, — рассмеялся Юу. — Осторожнее включай, может коротнуть. — Отлично, дядя, я приехал к тебе в гости, чтобы изжариться во сне после выпитой на двоих кастрюли псевдо-какао. — Ну, звучит неплохо. А что, отличная смерть! Вкусная и безболезненная. Ну или нет, — хмыкнул часовщик, вытаскивая из одной гигантской коробки на полу постельное бельё, подушку и одеяло. — Слушай, я ж электрик, могу завтра посмотреть твою раскладушку, что с ней не так, раз коротит, Манабу тем временем уже разложил свою немудрёную постель и собирался устраиваться спать. Но тут Широяму осенило: — Точно! Ты же сообразительнее меня теперь. Образованный! Знал бы, как отец тобой гордится. И я горжусь. Ну так вот, у меня есть тебе подарок. С поверхности! Пусть Рождество ещё не наступило, хочу вручить его тебе заранее, вдруг чего в голову придёт. Понимаешь, его надо доработать. Я-то уже, конечно, руку приложил. Но электрика и электроника — не моё совсем. Я больше по механике. Так что, может, разберёшься сам? — Ну давай, конечно, заранее так заранее. Хватит уже интриговать, тащи! Что там за чудо от вершняков? Юу хитро сощурился, сбросил ком с бельём на раскладушку и вкрадчиво произнёс: — С чего ты решил, что оно куплено у мусорщиков? Хотя, может, и у них. Хотелось бы мне принести что-то покруче из моих вылазок туда, но увы, мы так ограничены по времени… — Широяма показал пальцем на потолок и так широко оскалился, что Манабу засомневался, в своём ли дядя уме. Он говорил, как безумный или пьяный, а, возможно, и то и то одновременно. — Погоди… Как из вылазок? Ты сказал, что пробил разрешение на выход единожды. В прошлом году. — Разве? Я такое говорил? Ну, значит ошибся. Тогда или сейчас, не знаю… На недоверчивый взгляд Манабу Юу только плечами пожал: — Понимаешь, старый стал совсем. Память подводит, мысли путаются. Эх, где мои шестнадцать лет, — а улыбка хитрющая-прехитрющая, видно было, что врёт и не краснеет. Так же улыбаясь, дядя умчался в свою каморку, чтобы принести оттуда крошечный свёрток. Развязывая немудрёную упаковку, которая, видимо, задумывалась как подарочная, Манабу представлял добрые мужские руки Широямы, легко справлявшиеся с самыми мелкими механическими деталями, но нелепо путавшиеся, когда он завязывал эту дешёвую красную ленту. Наверняка, презент был орошён не одним десятком крепких словечек, и оттого казался ещё более ценным и приятным, хотя юноша ещё не знал, что внутри. — Открывалка… — озадаченно произнёс он, разглядывая небольшой предмет странной формы, — Юу, ты знаешь, сколько стоит пиво в бутылках? Студент себе такое максимум раз в год может позволить. Да и на вкус, не скажу, чтобы была особенная разница с тем, что в пакетах. — Ты скоро выпустишься, будешь зашибать баблище. И вообще рассчитываю, что первую бутылочку после получения диплома, мы с тобой вместе разопьём. Я по такому случаю приеду к тебе в Осаку, и будем бухать, племяш, так, чтоб на всю жизнь запомнилось. — Значит это подарок на будущее. Спасибо, Юу, — немного растерянно улыбнулся Манабу. — Ну и куда подевались твои мозги, которые я только что нахваливал? Или они от вина подтормаживают? Скажи, я мог бы подарить тебе что-то с одной единственной функцией? — Нет, конечно. Так, посмотрим, — парнишка взял презент в руки и стал с любопытством вертеть в своих длинных ловких пальцах. Чёрная продолговатая ручка была коротковата для обычной открывалки, края у неё были приятно скруглёнными, поверхность матовая. С одной стороны прикреплено металлическое кольцо с зубчиками для открывания бутылок. С другой. — О, а вот это уже интересно, — просиял Манабу. Там была полость. Щель, в которой было утоплено смутно знакомое содержимое прямоугольной формы. И оно поблескивало серебром. Догадка осенила его, но озвучил он свое предположение с опаской и недоверием: — Быть не может… Дядя, это действительно то, о чём я думаю? Да ей цены нет! — Почём я знаю, о чём ты думаешь, племяшка. У мальчишек в твоём возрасте всякое на уме, — весело слукавил Широяма. — Да я такое только в учебнике по истории техники видел. Это же флешка! Очуметь! Интересно, а какого она века… В 20-м такие уже делали или ещё нет? Не помню. А вдруг реально древняя? Погоди, а как она выдвигается, рычажка-то нет… — Я тебе должен всё разжевать и в рот положить, что ли? Не расстраивай меня. Давай, подумай уже. Угадай! Манабу снова ощупал корпус накопителя, ни одного зазора не нашёл, нахмурился и смекнул: — Нет, только не говори мне, что она выдвигается только, когда открываешь бутылку? Ты садист! — Не отрицаю, — усмехнулся Широяма. — Это ж когда я накоплю, — страдальчески проныл мальчишка. — А это, мой дорогой друг, и есть вторая часть подарка. Откуда он выудил маленькую прозрачную бутылку с золотистым напитком, Манабу не успел заметить, скорее всего из одного из бесчисленных и бездонных карманов своей робы. — Только для тебя. Ключ к сокровищу. — Ключ к сокровищу — бухлишко, — рассмеялся потрясённый Манабу, — это прям в твоём духе. Но я не могу принять этого, Юу, очень дорого. — Брось, доставь старику радость, прими. У меня нет других родственников, которых мне бы хотелось радовать, и я задолжал тебе подарки за пару дней рождения и прошлые зимние праздники. К тому же, — подмигнул он, — я в этом году знатно сэкономил на твоём отце, ему и его даме сердца только открытки купил. Они не ценят мои изобретения. Ну и хрен с ними. — Ладно. Давай тогда завтра вместе разопьём. — Нет-нет. Это только для тебя. И точка. — Ты же понимаешь, что я больше не буду задвигать флэшку, по крайней мере, пока не разбогатею? Затея была одноразовая, да? Только для глупого эффекта? — Глупого? Да я хотя бы раз заставил тебя ахнуть, расправить кислую нахмуренную рожу и рассмеяться. Это уже означает, что у шутки был глубокий смысл! — Ага, глубоко-философский. Блин, как же интересно, Юу! А ты смотрел, что на ней? — Да, к счастью, у меня комп с таким разъёмом, там только одна папка с какими-то микросхемами, в которых я ни черта не понял. Но это ведь по твоей части, может, разберёшься, что там за чертежи такие, похоже электроника. — Может, и разберусь… Глянуть надо бы. Но это завтра, я уже с ног валюсь. — Как проснёшься, сразу полезешь копаться? — усмехнулся Широяма. — А то! Я бы уже сейчас залез, если бы не был настолько пьян. — Пьян он, да мы же только по глоточку какао выпили! — Хватит потешаться, дед Широ. Ты вообще знаешь, что круче тебя в мире нет? Возможно, эта флешка действительно сокровище! Ты знаешь, я тебя обожаю! — Манабу порывисто обнял Широяму, и тот снова чуть не прослезился. Может, и правда постарел, а, может, был таким всегда — готовым растрогаться от любой мелочи. — Всё, всё, отлипни, а то за шкирку оттащу, теперь точно меня убедил, что нажрался, племяш. Пошли спать.