они ещё дышат. они ещё стая.

⠀лучше бы я не знала лопаток твоих на ощупь. ⠀⠀⠀ ⠀конечно, не только лопаток, перечислять можно очень долго: ⠀⠀⠀ ⠀взять, например, колючую линию твоего подбородка — ⠀⠀⠀ ⠀вот зачем я знаю, как она ощущается носом? 　 　 　　 　 　　 　 　 　 　　　 　 　— дарёна хэйл.

⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ губы у Робба мягкие и горячие, бесконечно нежные, всю боль одним своим касанием забирающие. Санса даже не морщится, хотя парой минут назад каждый вдох агонией взрезал, да в родных руках послушно расслабляется, позволяя лечить следы чужой жестокости. родители бы их не поняли. родители бы их, наверняка, осудили. особенно Робба — свою гордость и наследие. Робба, которого растили по образу своему и подобию. Робба, которому перед отъездом завещали о младшей сестре заботиться. с разбитых губ почти смешок рвётся, агонии и горечи полный. Санса не помнит, когда это началось. как началось — не помнит тоже. только то, что было промозгло и очень одиноко. и до дрожи жутко и страшно одной в комнате. в их когда-то с Арьей комнате. и как леденели босые ступни, каким тяжёлым и неподъёмным был каждый шаг в направлении чужой спальни. что губы Робба были с привкусом виски и как заснула, кажется, в первые за вечность, почти спокойно, утыкаясь в горячую шею. — я его убью, — он роняет холодно, почти спокойно, да в основании шеи целует буднично. за спокойствием Робба — не горячая злость, привычная большинству; стылая ярость, что кожу с изнанки царапает иглами ледяными. Сансе бы вздрогнуть. Сансе бы отстраниться, да только внутри неё те же метели и мерзлота многовековая. детям севера привычно прятать страх и уязвимость во льдах. детям севера привычно искать тепло в мехах и друг друге. она голову на его плечо откидывает. тело ноет противно, глаза закрываются почти сами собой — от объятий горячих и усталости удушливой. видит бог, они пытались. видит бог, она пыталась. ночевать в своей комнате да в подушку скулить от отчаяния. и целовать Робба в щёку целомудренно, по-родственному, ведь «мы же брат и сестра, Санса. они бы не поняли». они бы не поняли. начать встречаться с Джоффри, по началу, кажется идеей просто прекрасной. родители бы этого хотели, конечно, хотели. как иначе? Джоффри даже прекрасным принцем выглядит. на первый взгляд. и на второй тоже. пока не впечатывает её лицом в стену и не пытается разорвать одежду прямо на улице. казалось бы, это должно быть ниже достоинства Ланнистеров — зажимать официальную подружку в грязной подворотне, но нет. хорошо, что Санса бегает быстро. начать встречаться с Джоффри кажется идеей просто отвратительной, когда в таком виде её в их квартире ловит Робб. объяснять её вид особо не приходится, и выдохнуть бы, но ловить брата на лестничной площадке и молить вернуться домой — задачей оказалось сложнее. Санса даже сорвала голос. — нет, Робб, — голос колкий и хриплый, каждое слово гортань неприятно оцарапывает, — ты знаешь его семью. что Ланнистеры его уничтожат и косточек не оставят, Санса не говорит. Робб понимает без этого и плечи её сжимает сильнее. ровно там, где красные, но вскоре посинеющие, отметины остались. Санса внимания не обращает. изнутри царапает больнее — страхом, от которого дыхание сбивается. она в его руках разворачивается — благо он позволяет, и в глаза его смотрит, ловя за льдами арктическими ту решимость, что пугает сильнее чужих рук на теле и улыбок мерзких. они почти отражение друг друга и лишь слепец может их связь родственную не заметить. те же волосы цвета осенней листвы, глаза, и даже нос чуть вздёрнутый, что Робба совсем менее мужественным не делают. они все пошли в мать. лицо его дрожащими руками обхватывает. пальцы жаром сразу обжигает. — помнишь? — лбом своим к его прислоняется, чувствуя дыхание его дыхание, горячее и тяжёлое, на своих губах, — одинокий волк умирает, а стая живёт. слова из детства замирают в горле, царапают воспоминаниями их обоих. они потеряли слишком многое. — ты моя стая, Робб, — голос срывается и слёзы глаза неприятно щиплят, — я не могу потерять ещё и тебя. она его целует, осыпает лихорадочными поцелуями всё лицо; щетина ссадины на губах сдирает. Робб отвечает, обнимает и ближе к себе тянет. так привычно, так знакомо и так неправильно. Санса всхлипывает. Санса никогда не сможет это прекратить. это всё ещё неправильно, это всё ещё бесконечно неправильно. родители бы их не поняли. конечно, не поняли. родители бы их осудили. только Нед и Кэт мертвы. Бран, Рикон, Арья и Джон мертвы. а они живы, они всё ещё дышат. они всё ещё стая.