они ещё дышат. они ещё стая.

обними же меня наконец.

<right>я тебя спасу. ⠀⠀⠀ ⠀даже если нас вместе с тобой предадут другие. ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀ ⠀— defin. ⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ ⠀ квартира новая, совсем безличная — никаких шарфов, в спешке оставленных на спинках кресел, фоторамок, смотрящих улыбчивыми лицами с каждой свободной полки. никаких призраков прошлого, мелькающих то тут, то там, выглядывающих из-за угла, норовящих сорвать только-только подсохшие гнойные нарывы. ничего живого. ничего ранящего. одни пустые стены да тишина хрупкая, разбавляемая глухим эхо. ключи впиваются в ладонь всеми засечками, почти больно, до красных выпуклых следов, которые останутся, стоит лишь разжать руку. Санса почему-то сжимает лишь сильнее. Санса боли не чувствует совсем, улыбается и всё поверить не может. крохотная квартирка ещё пахнет ремонтом — свежей побелкой, совсем немного едкостью краски, — но всё больше и больше новой жизнью. — одна спальня родителей больше, чем эта коробка. Робб бурчит рядом, многочисленные короба друг на друга ставит с громким стуком. Санса едва сдерживается, чтобы не рассмеяться и не поцеловать его, — взмыленного и уставшего, с недовольно поджатыми губами, — звонко в нос, или в щеку: куда дотянется, пока тот будет шутливо вертеться, а после обхватит её за талию. — а ты так и не перенёс меня через порог, — Санса тянет иронично, да глазами игриво стреляет в сторону открытой двери. ей не нужно смотреть, чтобы кожей почувствовать, — на инстинктивном? клеточном уровне? — как глаза Робба закатываются то ли раздраженно, то ли устало, то ли попросту задолбанно. она почти ждёт укоряющего цоконья, или отповеди, но не громкого стука, сравнимого в мгновении с разрывом снаряда. звон стекла бьет по ушам, взрезает барабанные перепонки, отражается от пустых стен гулким эхо. коробки, стоящие до того аккуратной, выровненной, стопкой, разлетаются в беспорядке почти творческом: одна из даже подмигивает издевательски, желтой глянцевой лентой на картонном боку прямиком из гостиной, опередив новоявленных хозяев. Санса вздыхает и мысленно прощается с сервизом, тем самым старым и безумно дорогим, подаренным родителям то ли на свадьбу, то ли годовщину; взгляд переводит на Робба, который на картонное безобразие смотрит потерянно-потерянно да глазами своими с длинющими ресницами хлопает. и вздыхает ещё раз. у маленьких квартир и узких коридоров, как это ни странно, есть свои преимущества: достаточно шаг сделать, чтобы оказаться у нужной точки. Санса делает. Санса смыкает руки на чужой спине и прижимается так крепко, что может расслышать стук сердца не совсем ровный, но совсем-совсем родной, собственные рёбра дробящий с изнанки. — он мне всё равно никогда не нравился, — в шею ему бубнит куда-то, носом словно кошка зарывается, поднимаясь на носочках. от Робба пахнет влажной кожей, пряностью одеколона, мускусом, сладостью и совсем едва-едва уловимо ёё духами. от Робба пахнет домом. её, Сансы, домом. — что? — сервиз. сама бы все чашки перебила, ты же меня знаешь, — Санса отстраняется, чтобы обхватить его лицо ладонями, поцеловать в уголок рта. его руки привычно проходятся по её рёбрам, вцепляются намертво, притягивая ближе. Санса едва не охает, а Робб, право, смеётся почти беззвучно и целует её по-настоящему. крепко, остатки кислорода из лёгких выбивая. и в этом поцелуе чудится: «да, разбила бы, неуклюжее ты создание и «мне здесь нравится». и Санса улыбается. прямо в чужие губы, пока пальцы путаются-запутываются в тяжести медных кудрей. и пусть квартирка всё ещё мала её брату в плечах, пусть далеко от тех тошнотворных фешенебельных районов, к которым они привыкли с детства. но Робб смеётся, Робб улыбается и это лучше, чем находить его разбитого, раздробленного, всеми костями наружу возле проклятых рамок на полках, лучше, чем отключать домашний телефон, чтобы звонков с соболезнованиями не слышать. лучше, чем с призраками каждый раз здороваться. Санса слишком Робба хочет спасти. Санса слишком хочет спасти их обоих. они остаются на ночь. без мебели, без сменной одежды, но бутылкой вина и парой недобитых кружек. располагаются прямо на кухонном полу. точнее, Робб располагается, а Санса с комфортом на его коленях устраивается. вино розовое, совсем не коллекционное, из ближайшего супермаркета, а у чашек края отбиты совсем варварски. и вечер, думает Санса, не может быть идеальнее. вечер, думает Санса, не может быть лучше, чем когда рядом Робб. и смеётся пьяно, с рук скармливает Роббу уже энное пирожное. лимонное. её любимое. пока он с волосами её играет: то дёргает, то накручивает рыжий локон на палец. совсем как в детстве. совсем как дома. каждый поцелуй в эту ночь разливается сладостью сахарной пудры на губах. прохладой на обнаженной коже от открытого окна. а после они лежат. всё ещё на полу, и стоит бы задуматься над тем, что завтра придётся кости по дереву собирать, но мысли плывут в русло совершенно другое. — мы же будем здесь счастливы? — шепчет Санса и замирает, ловит взгляд Робба в полутьме совсем трезвый, и чувствует себя ребёнком потерянным. напуганным. а Робб улыбается ей совсем ласково, в лоб целует привычно мягкими губами. — будем, пташка. конечно, будем. у Сансы отчего-то слёзы на глазах наворачиваются. ей отчего-то хочется Роббу верить.