В тени солнца

Телефонный звонок будит Джона среди ночи — хотя, наверное, правильнее было бы сказать «под утро». Сначала он не хочет поднимать трубку, даже спросонья хорошо понимая, что такие поздние — или ранние — звонки редко бывают приятными, но под боком начинает ворочаться Синтия, и Джон уступает. Голос, который к нему обращается, Джон ожидает услышать меньше всего, хотя, наверное, стоило.  — Джон, — ровно произносит Джейн. — Пол у тебя?  — Синтия, — говорит Джон, наугад пихая жену локтем. — Пол у нас?  — Не впутывай меня в ваши разборки, — бормочет Синтия, с головой заматываясь в одеяло.  — Нет, — отвечает Джон в трубку.  — Черт, — с нотками подступающей истерики говорит Джейн. — Что-то я волнуюсь, Джон. Ты не знаешь, где он может быть? Обычно он всегда звонит и предупреждает, если не ночует дома… Ага, хочет ответить Джон, я знаю. Он тысячу раз слышал это «я останусь у Джона, мы хотим закончить песню, спокойной ночи, любимая».  — Не парься, — говорит Джон. — Погуляет и вернется. Не сегодня, так завтра. Он, конечно же, понимает, что его слова нисколько не помогут Джейн успокоиться (даже скорее наоборот), и сейчас она непременно начнет названивать по всем известным ей номерам, а к рассвету переключится на полицию и морги. Джон давит в себе раздражение на истеричную рыжую дуру, разбудившую его из-за такой ерунды, и на ее непутевого бойфренда с тонкой душевной организацией, который сейчас наверняка как ни в чем не бывало дрыхнет на диване в чьей-то гостиной.  — Между вами ничего не произошло? — ни с того ни с сего спрашивает Джейн, вызывая у Джона секундную панику. — Джон, пожалуйста, скажи мне правду. Вы не поругались? Пол всегда так сильно переживает, если вы ссоритесь…  — Все нормально, — лжет Джон и, прежде чем положить трубку, вдруг говорит: — Позвони мне, если найдешь его. Потом Джон долго лежит в темноте. Сначала он по инерции продолжает злиться на Пола и их очередную стычку из-за песни, по традиции плавно перетекшую в выяснение отношений. Значит, он думает, мысленно рассуждает Джон, что он может вламываться в мой дом в невменяемом состоянии, признаваться в любви и лезть целоваться чуть ли не на глазах у моей жены, а потом пропадать в неизвестном направлении, и теперь его чокнутая подружка названивает мне среди ночи? Но обида и злость на Пола, ставшие для Джона уже привычными эмоциями, которые он испытывает в фоновом режиме, как-то постепенно отходят на второй план, уступая место тревоге, будто передавшейся ему от Джейн через телефон. Тревога пока смутная и расплывчатая, как рисунки Джула, но ни о каком сне уже не может идти и речи.  — Пол пропал? — спрашивает вдруг Синтия.  — Ага.  — Наверное, нам не стоило отпускать его одного в таком состоянии. Не «нам», а «мне», хочет поправить Джон, и не «отпускать», а «выгонять». Но продолжает молчать. Его жена — святая женщина, думает Джон, хоть он и не верит в святых. Джон смотрит в потолок еще какое-то время, лишь отчасти осознавая, что в глубине души отчаянно ждет звонка от Джейн. Джейн будет неловко смеяться от облегчения, скажет что-нибудь в духе «все в порядке, Джон, он у Джорджа, накуренный в хлам, ну и трепку я ему завтра задам!», и Джон заснет безмятежным сном, уверенный в педагогическом таланте Джейн, и будет предвкушать, как закрепит ее урок в их с Полом следующую встречу. Вот только телефон все молчит и молчит. Наверное, забыла перезвонить, наконец решает Джон, снимает трубку и наощупь набирает номер.  — Пол, это ты? — орет Джейн. — Клянусь, ты пожалеешь…  — Нет, это я, Джон, — перебивает Джон и зачем-то спрашивает: — Не нашла?  — Нет, — отвечает Джейн, недвусмысленно всхлипывая. — Я обзвонила всех. Всех! Никто ничего не знает. Боже, я сейчас сойду с ума…  — Успокойся, — говорит Джон. — Брайану звонила?  — У меня нет его номера.  — Окей, — продолжает Джон. — Иди спать, я все разрулю. Потом Джон жмет на рычаг и набирает другой номер — так же наугад.  — Брайан, — говорит он, когда на другом конце провода раздается сонное «алло». — Пол у тебя?  — Джон, это ты? Какого дьявола, полпятого утра, — стонет Брайан. — Нет, не у меня.  — Брайан, — повторяет Джон. — Никто не знает, где Пол. Джейн говорит, что у нее плохое предчувствие. И у меня, честно говоря, тоже.  — Что ты принял?  — Ничего, честное слово. Брайан долго молчит, только усиленно сопит в трубку — Джон уже начинает думать, что он уснул.  — Ладно, — наконец произносит Брайан. — Буду у тебя через полчаса. К тому моменту, когда он подъезжает к его дому, Джон уже успевает до нитки промокнуть под дождем и прилично продрогнуть.  — Что произошло? — спрашивает Брайан, когда Джон приземляется на пассажирское сидение. Джон, конечно, понимает, что означает этот вопрос. Ему не нужно говорить Брайану много слов, чтобы донести свою мысль, тот всегда понимал его с полуслова, почти так же, как Пол. Конечно, Брайан понимает все то, что Джон оставил непроизнесенным.  — Мы поругались, — говорит Джон.  — Из-за чего?  — Как обычно.  — Понятно, — просто отвечает Брайан, мягко выруливая на дорогу. — Ты хотя бы примерно представляешь, где его искать?  — Нет, — честно отвечает Джон, прикуривая две сигареты. Одну отдает Брайану, тот берет ее без вопросов. — Давай просто покатаемся по округе. Пока они «катаются по округе», Джон рассказывает, что произошло вечером. Он не уверен, что Брайану нужно это знать и что он хочет это знать, но все равно рассказывает, потому что тогда ему приходится концентрироваться на том, что он говорит, и это отвлекает его от тревожных мыслей.  — Мы не могли решить, чья рифма лучше, — рассказывает Джон. — Я его спросил, может ли он хоть в чем-то мне уступить, а он сказал, что его бесит, что я на него давлю. А как мне не давить, Брайан? Ты бы знал, как меня достали эти его метания, сегодня я у него «Джонни, любимый», а завтра «давай не будем все усложнять, Джон», ну, я утрирую. Я всегда думал, что с парнями должно быть проще, а оказалось, что на самом деле еще сложнее, чем с девушками…  — Просто ты ждешь, что он будет вести себя с тобой как женщина, — замечает Брайан. — Что твоих ухаживаний окажется достаточно, чтобы он захотел от ваших отношений того же, чего и ты, ну или, как ты выражаешься, «уступил». Ты-то уже пообвык со своими чувствами, а Полу, должно быть, сложно вот так вот сразу все принять и привыкнуть к тому, как изменились ваши отношения. Тебе нужно проявить терпение. Дай ему время разобраться со своими чувствами.  — Вот уж черта с два, — говорит Джон. — Он уже давно со всем разобрался. Ему просто нравится держать меня за яйца, во всех смыслах, кстати…  — Избавь меня от подробностей, пожалуйста, — вставляет Брайан.  — Ему нравится чувствовать контроль надо мной, — продолжает Джон. — Знаешь, держать меня за руку и гладить по коленке, пока мы решаем, чей сингл будет на стороне А. И я, тупой влюбленный болван, такой, естественно: «конечно, Поли, как ты захочешь, Поли». А потом он обжимается с какой-то красоткой у меня на глазах, хотя мы могли бы пойти в свой номер и провести время вдвоем. Меня это заколебало, Эппи. Я ему так и сказал вчера: решай, либо мы вместе, либо больше никогда не смей понапрасну меня обнадеживать.  — И что он?  — Опять завел эту свою шарманку про то, что не хочет потерять нашу дружбу, что я ему дорог и он меня любит, что он боится, что я его возненавижу, если у нас ничего не получится. Знаешь что, Эппи? Мне кажется, ничто не разрушает нашу дружбу сильнее, чем эти его манипуляции. Я иногда даже думаю, что он спит со мной только потому, что боится меня потерять.  — Ты не прав, Джон, — говорит Брайан.  — Не знаю. Я думаю, а что, если он просто пытался быть со мной милым, чтобы не задеть мои чувства, а потом это постепенно зашло так далеко, и теперь он уже не знает, как мне сказать обо всем, чтобы не обидеть.  — Я не думаю, что это так, Джон, — снова замечает Брайан. — Со стороны вы смотритесь как счастливая сладкая парочка. И Пол выглядит бесконечно влюбленным в тебя, хотя, может быть, и сам это еще не до конца понимает.  — Он приперся ко мне вчера вечером, — тихо произносит Джон. — Чуть не сбил скульптуру в саду, Син откуда-то притащила, может, ты видел. Вломился в дом, ужранный в говнище, может, еще чем догнался, я не понял. Сказал, что все понял, что любит только меня. Давай, говорит, собирай вещи и поехали ко мне, выгоним Джейн и будем жить вместе. Син из кухни выглядывает и все это слушает, разинув рот. Ну, я ему и сказал: «Маккартни, завязывай бухать и вали нахуй из моего дома». Вытолкал его на улицу и говорю: «соображаешь вообще, что ты делаешь?». А он целоваться ко мне лезет. Говорит, я все понял, мол, Джон, прости меня и все такое. А я такой злой был, что сказал ему, чтобы проваливал нахуй. «Между нами все кончено» — так я ему и сказал. Я Синтию тоже люблю, Брай. Я бы ей все сам рассказал, если бы было нужно. Я не хотел, чтобы она узнала вот так. Ну, я с ней поговорил, объяснил, что сам ничего не понял, бэд-трип, видимо, ай-ай-ай, как нехорошо. Вроде поверила. Она еще такая, мол, может, зря ты так с ним, мало ли чего он еще может натворить. Святая женщина. В доме ребенок, а она этого обдолбыша готова приютить… Джон замолкает, чтобы прикурить новую сигарету. Брайан тоже шокировано молчит. Только дворники глухо скрипят, расталкивая с ветрового стекла потоки ноябрьского дождя.  — И что сделал Пол? — наконец спрашивает Брайан утробным голосом.  — Стоит смотрит на меня глазами этими своими невозможными. Я думал, сейчас заплачет. Говорит, ты что, мол, меня бросаешь? Я ему говорю, типа, посиди тут, сейчас такси тебе вызову, поедешь домой, там Джейн о тебе позаботится, потом обо всем поговорим. Ну, я ушел звонить, а он — в тачку и уехал. Впереди за плотной завесой дождя мельтешат какие-то огни.  — Что это там? — спрашивает Джон, когда они подъезжают ближе и огни постепенно оформляются в проблесковые маячки на крышах полицейских машин. — Ни черта не вижу без очков.  — Похоже, что кто-то не поделил дорогу с фонарным столбом, — напряженно произносит Брайан. — Подожди-ка, это случайно не… Окончание фразы Джон не слышит из-за гула — как от самолетных турбин — в своих ушах. В небольшом пятне света, отвоеванном у ноябрьской ночи фарами, полицейскими маячками и то и дело гаснущим фонарем, Джон различает слишком хорошо знакомый ему Астон Мартин. Джон вываливается из машины до того, как Брайан успевает окончательно затормозить на обочине, и прокатывается несколько футов по асфальту. Какие-то люди в полицейских мундирах преграждают ему путь, чьи-то чужие руки хватают его поперек груди, незнакомые голоса говорят ему-то какую-то бессмыслицу про «вам сюда нельзя, сэр», какая смешная фраза, мимоходом думает Джон, что это вообще значит? Он продирается сквозь толпу полицейских — ему не привыкать продираться сквозь толпы, — прежде чем Брайан успевает выскочить из машины и остановить его.  — Пропустите, вы должны меня пропустить… — без конца на автомате повторяет Джон, ни к кому особо не обращаясь. Толпа отвечает ему какой-то бессвязной белибердой, их голоса множатся и усиливаются, наслаиваются друг на друга, так что совсем невозможно разобрать слова, но Джон все равно разбирает отдельные фразы.  — Это же этот, как его, ну, из Битлз… — говорит кто-то совсем рядом с Джоном. Джон ненавидит слышать эту фразу, но сейчас он думает, что, может быть, это сыграет ему на руку.  — Пропустите… — устало повторяет он. Человек рядом с ним вдруг поворачивается в его сторону, смотрит на него несколько секунд и надтреснутым голосом произносит:  — Пропустите его, парни… Толпа расступается, а Джон никогда не думал, что он умеет так кричать. Ему кажется, что из его тела разом вышли все силы, как это, наверное, бывает с лошадьми, когда они скачут галопом, а потом вдруг падают замертво. Асфальт бьет его по коленям, но Джон не чувствует боли, чьи-то руки пытаются его поднять — или это он сам хватается за кого-то в попытках вернуть миру прежнюю устойчивость и равновесие, потому что все вокруг него вдруг вышло из строя? Джон медленно поднимает взгляд выше от своих вцепившихся в землю пальцев, к дождевым лужицам в выбоинах на дороге, на ручейки чего-то бурого, впадающие в лужицы, образуя живописные кляксы, выше — к смятому в гармошку о фонарный столб капоту Астона Мартина, с которого на землю ритмично падают вязкие бурые капли. Джон смотрит выше и встречается взглядом с Полом — с его распахнутыми от ужаса неподвижными стеклянными глазами. Джон смотрит на все это буквально секунду, но успевает запомнить эту картину до мельчайших подробностей, потому что он продолжает ее видеть, даже когда перед его глазами встает пелена, даже когда он закрывает глаза от того, как нещадно больно режут их слезы. Джон знает — запомнил за все те ночи, которые они провели вместе, — что Пол обожает засыпать в этой позе, в обнимку с подушкой или лежа на нем. Вот только сейчас он не спит, потому что это было бы слишком глупо — даже для Пола — спать на капоте своей уничтоженной тачки прямо на окровавленных осколках разбитого лобового стекла.  — Джон, Джон, — произносит где-то рядом знакомый голос, в котором Джон с трудом узнает Брайана, чьи-то руки крепко хватают его за плечи. — Боже, Джон, бедный мой мальчик…  — Не-а, — отвечает Джон, с трудом выталкивая из себя каждый звук — ему кажется, что чья-то рука в стальной рукавице схватила его за горло. — Это все пиздеж… Я не верю… Макка, придурок, вылезай оттуда, хорош меня разыгрывать…  — Боже, Джон, — повторяет Брайан, а потом с силой отворачивает его лицо в сторону и прижимает к своей груди. Джон чувствует удушающе-сладкий запах его парфюма и что Брайана тоже колотит мелкая дрожь. Джон слышит, как быстро и громко стучит его сердце.  — Это все пиздеж… — повторяет Джон в распахнутый ворот его пальто. Брайан долго и рвано всхлипывает в его волосы, продолжая, как ребенка, отворачивать его от этой страшной картины, но Джон вырывается и все равно смотрит, потому что Пол по-любому не сможет долго притворяться мертвым и рано или поздно себя выдаст. Джон видит, как подъезжает машина скорой помощи и из нее выходят врачи. Джон видит, как их пальцы щупают Пола за запястья и шею, а потом к ним подходит полицейский, и один из врачей говорит:  — Без шансов, уже холодный… А другой добавляет:  — Тут мы уже никому не сможем помочь. А полицейский молча кивает им на Джона, и врачи подходят к нему. Джон только помнит, что его плечо вдруг жалит игла, и он перестает чувствовать что-либо.

***

Синтия плачет, как и подобает женщине — истерично, всхлипывая, без конца высмаркиваясь в платок. Брайан плачет как мужчина — молча, делая вид, что он не плачет, будто если он никак не выдаст себя, никто и не заметит, что у него мокрое лицо. В машине на обратном пути он плакал по-другому — скулил в свой кулак, как побитый пес, и время от времени колотил по рулю. Джон не знает, плачет ли он сам. После той дряни, что вкололи ему врачи, он не уверен вообще ни в чем, в том числе и в том, не является ли все это бэд-трипом. В пользу этого говорит то, что Пол, с которым Джон обнимался на асфальте под ноябрьским дождем, и вправду был нереалистично холодным. Джон никогда не думал — после всех ночей, что они провели под одним одеялом, — что Пол может быть таким холодным. Это Джон, вообще-то, всегда был тем, кто подсовывал под него свои вечно ледяные ноги, из-за чего Пол всегда начинал вопить и пихать его под ребра. В пользу того, что происходящее — не бэд-трип, говорит то, что Джон изрезал себе все руки осколками торчащего из Пола стекла, и когда это происходило, он чувствовал боль — где-то в отдалении, на периферии сознания, но чувствовал. Странно, отстраненно удивлялся про себя Джон, он знает Пола столько лет, но никогда не думал, что внутри него столько стекла. Если внутри него столько стекла, почему оно не звенит, когда он двигается? Они могли бы использовать это в песнях. Никто, конечно, не разрешал ему обниматься с Полом, но Джон так и не понял, почему они запретили ему это делать. Почему он вообще должен спрашивать разрешение на это. Брайан увел его в машину и еще долго разговаривал с полицейскими. Потом он вернулся и отдал Джону браслет Пола — тот, который Джон подарил ему в Париже, и который Пол потом носил, не снимая, на своей левой руке, потому что она «ближе к сердцу». Браслет был весь в крови, как и все остальное на Поле в тот момент, когда он умер — внезапно и совершенно один на пустой дороге среди ночи, на вершине успеха и в разгар своей молодости.  — И быстро, — сказал Брайан, когда вернулся в машину. — Они сказали, это произошло быстро, Джон, — сказал Брайан. — Он ничего не успел понять. Вот только Джон видел ужас в глазах Пола до тех пор, пока кто-то не додумался опустить его веки. Теперь Джон сидит в кресле в своей гостиной, не переставая теребить в руках браслет. Все его руки в крови, и одежда, и лицо, но он даже не думает о ванной. Руки Брайана тоже были в крови — в них он принес Джону браслет, — но он помыл их, как только Синтия открыла им дверь. Джон пытается застегнуть карабин на своем левом запястье.  — Син, помоги мне, — просит он жену.  — Конечно, дорогой, — тихо отвечает та. Ее руки тоже дрожат. — Это нужно обработать, — говорит она, проводя подушечками пальцев по царапинам на его руках.  — Нет, — отвечает Джон. Он хочет, чтобы кровь Пола попала в его вены и смешалась с его кровью, потому что тогда Пол останется с ним навсегда.  — Джул скоро проснется, — тихо произносит Синтия. — Ты можешь его напугать…  — Уже утро, — глухо произносит Брайан. — Надо позвонить Джорджу, Ринго и остальным. Боже… — он роняет лицо на ладони. — Кто-то должен сказать Джейн. И Джиму с Майком… Как-то так само собой выходит, что все они собираются у Джона, будто хотят находиться поближе к тому месту, где это произошло. Джон живет за городом, и всем им — и Ринго с Джорджем с супругами, которые привозят с собой рыдающую Джейн, и Джиму с Майком, приехавшим из Ливерпуля первым поездом — приходится проезжать по этой дороге. По мере того, как дом наполняется людьми, Джону все больше кажется, что он попал в какой-то сумасшедший дом. Все бегают и суетятся, входная дверь весь день то и дело хлопает — кто-то постоянно приходит и уходит, кто-то куда-то звонит. Джон слышит, как в соседней комнате надрывается Джейн, с ней сидят Патти и Морин, а Синтия, поначалу таскавшая им в комнату воду, к обеду переключается на виски. У Джорджа и Ринго серьезные лица и сухие глаза, но Джон откуда-то знает, что они держат себя в руках из последних сил. Они только коротко хлопают его по плечу и уходят помогать Брайану решать важные вопросы. Брайан хочет, чтобы известие не просочилось в СМИ хотя бы в первую неделю. Он договорился с копами, чтобы они не давали никаких комментариев прессе. Нам всем нужна возможность, говорит Брайан, попрощаться с ним без шумихи. Джон обещает себе, что позже, когда он снова сможет что-то чувствовать, он обязательно почувствует благодарность к Брайану за это. Джон продолжает сидеть в кресле в гостиной, обняв колени, и, похоже, весьма успешно притворяется частью интерьера, потому что во всеобщей суете его никто особо не замечает. К обеду он обнаруживает, что у него появилось ненавидимое слово. Местоимение «он» сыпется на него весь день со всех сторон, но он ни разу не слышал, чтобы кто-то сказал «Пол». В какой-то момент к нему подсаживается Нил и дает ему маленький прозрачный пакетик с парой таблеток на дне.  — Скушай, Джон, — почти ласково говорит он. — Будет попроще. Джон забирает пакетик, но к колесам не притрагивается. Он не хочет, чтобы ему было попроще, потому что ему особо и не трудно. Ему никак. Джейн, похоже, сорвала голос, потому что она наконец затыкается. После этого в доме сразу становится как-то тихо, хотя после ее воплей основательно звенит в ушах. Джон думает, может, ему перенять от нее эстафету и тоже поорать, может быть, тогда кто-нибудь врежет ему, и он почувствует боль и сможет на нее переключиться. Джону кажется, что у него в груди черная дыра. Он плохо понимает, что за дерьмо эти черные дыры, знает только, что это какая-то космическая херня — читал недавно о них в туалете, потому что это была единственная статья в газете не про Битлз, поэтому он ее и читал. Ничего не понял, но было очень интересно.  — Это я убил Пола, — говорит вдруг Джон в пространство. — Это я во всем виноват.  — Боже, Джон, что ты такое говоришь? — принимается кудахтать Синтия. — Нет, конечно, дурачок, ты ни в чем не виноват…  — Ты не знаешь, Син, — отвечает Джон. — Ты не знаешь, что я сказал ему вчера, когда мы вышли…  — Уверена, это не было «разгонись до ста пятидесяти миль в час, а потом врежься в столб», — жестким, не терпящим возражений голосом произносит Синтия. — Пойдем, родной, тебе надо прилечь. Джон позволяет ей увести себя в спальню. Пока они уходят, за их спинами царит гробовая тишина. Синтия приносит ему полстакана виски. Джон закидывает в рот таблетки, запивает их виски и, наверное, именно поэтому отрубается, как только попадает в кровать, с которой потом не встает несколько суток.