В тени солнца

Джон не знает, спал ли он или просто лежал с закрытыми глазами. Он не знает, сколько времени прошло. Кажется, когда он открывал глаза в прошлый раз, на улице было темно. До этого вроде бы он просыпался днем — этим или предыдущим, он не может точно сказать. Сейчас за окном сумерки, но Джон не уверен до конца, утро это или вечер. Его будит прикосновение чьей-то руки к плечу.  — Джон, — тихо говорит Синтия. — Вставай, няня уже пришла. Нам пора ехать, опоздаем на церемонию.  — На какую церемонию? — спрашивает Джон хриплым после нескольких дней молчания голосом. Синтия только тяжело вздыхает, встает с кровати, идет к окну и распахивает шторы. На ней черное платье с кружевной юбкой, которая приятно шуршит при каждом ее шаге. Блеклый рассвет больно бьет Джона по глазам.  — Вставай, Джон, — ласково повторяет Синтия с той интонацией, которой обычно обращается исключительно к Джулиану. — Пол обидится, если ты не придешь с ним попрощаться.  — Мне наплевать, — ровно говорит Джон. — После всего остального еще одна обида не сделает погоды.  — О, Джон… — вздыхает Синтия, усаживается на полу рядом с кроватью, берет его за руку. — Пожалуйста, поговори со мной. Я очень волнуюсь за тебя… Ты лежишь тут уже третьи сутки, ни с кем не разговариваешь… Джон вспоминает, что к нему действительно кто-то заходил. Бродил по комнате, сидел в кресле у окна. Он узнавал голоса Брайана, Джорджа и Ринго, но не понимал, что они говорят, и не мог им ответить. Временами, когда Джон выныривал из не-существования в существование, он начинал сомневаться, что все это — взаправду. Может быть, это именно он вдруг перестал существовать, а вовсе не Пол? Джон никогда прежде не умирал, поэтому он не знает, как это ощущается, но ему почему-то кажется, что как-то похоже на это. Будто мир вокруг вдруг становится таким зыбким и хрупким, что кажется, только подуй на него — и он рассыплется в пепел. И все люди в нем — такие нечеткие силуэты без лица и объема, словно призраки, и говорят будто из-под воды.  — Джон, — повторяет Синтия, сжимая его руку в своей. Видимо, он все-таки жив, решает Джон.  — Я люблю его, — говорит он.  — Я знаю, — чутко отзывается Синтия и прижимает его руку к своим губам.  — Нет, не знаешь, — говорит Джон. — Я люблю его в смысле… Люблю. Мы были любовниками.  — Я знаю это, глупый, — шепотом произносит Синтия, рвано выдыхая. Джон не понимает, она смеется или плачет.  — Откуда? — без интереса спрашивает он.  — Не знаю, — отвечает Синтия. — Догадалась. Я же не слепая. Я видела, как вы смотрите друг на друга.  — Понятно, — говорит Джон. — Это причиняет тебе боль?  — Причиняет, Джон. Всегда причиняло.  — И как ты справляешься с этим? Синтия долго молчит.  — Плохо, — говорит она наконец.  — Знаешь, что самое страшное во всем этом? — спрашивает Джон после длинной паузы. — Что я теперь никогда не узнаю, любил ли он меня. И успел ли он простить меня, прежде чем…  — Он любит тебя, Джон, — произносит Синтия. — Он сказал тебе это в тот вечер. И ты ни в чем не виноват.  — Он сказал это, потому что я вынудил его это сделать. Я не знаю, чувствовал ли он так на самом деле. Тогда, когда мы вышли на крыльцо, я сказал, что между нами все кончено. Я был зол и обижен, и я хотел сделать ему больно. Но он, как всегда, меня переиграл… Синтия тяжело вздыхает, поднимается на ноги, разглаживает помявшуюся юбку.  — Вставай, Джон, — говорит она. — Нам пора ехать. Вам нужно попрощаться. На церемонию они, конечно, почти опаздывают. Джон не знает, кто все это организовывал, но сделал он это по высшему разряду. Все происходит в какой-то маленькой церквушке где-то на отшибе, адрес которой передавался приглашенным исключительно шепотом. Церквушка совсем крошечная, в ней душно и тесно. Чертов Пол, устало думает Джон, даже умерев, умудрился собрать полный зал. Когда они заходят, Джейн торчит перед распятием, прямая и изящная, как изваяние Девы Марии, в винтажной шляпке с черной вуалью, надежно скрывающей слезы на ее глазах (или их отсутствие). Играет роль вдовы, теребит на пальце помолвочное кольцо. Джон находит глазами затылки Джорджа и Ринго и направляется к ним. Они тихо щебечут со своими женами, но когда Джон подходит, разом все умолкают и двигаются, освобождая ему место на скамье.  — Ты молодец, что пришел, Джон, — тихо произносит Джордж. Джон потерянно озирается по сторонам.  — С чего они взяли, что Пол католик? — рассеянно спрашивает он, ни к кому особо не обращаясь.  — Это было желание Джима, — объясняет Ринго. — Он сказал, так хотела бы Мэри.  — Боже, бедный Джеймс, — вздыхает Патти. — Потерял жену, а теперь еще и старшего сына…  — Страшно представить, каково это — хоронить своего ребенка… — шепчет Морин, механически положив ладонь на свой плоский живот. Джон отстраненно вспоминает, что Ринго вроде бы говорил на днях, что она, похоже, снова беременна. Это все — какой-то абсурд, думает Джон, как можно рожать детей в этот мир, особенно теперь, когда он такой пустой и блеклый? Они все коллективно сошли с ума. Он находит глазами Джима, неестественно скрючившегося на скамье в первом ряду, спрятав лицо в ладони. Рядом с отцом сидит Майк, неловко положив руку тому на плечо. Заметив, что Джон смотрит на них, он коротко махает ему рукой. Джон кивает в ответ. Джон ни черта не знает про черные дыры, но ему кажется, что одна из них внутри него выросла до вселенских размеров и скоро засосет в себя все сущее. Синтия держит Джона за руку все время, что они находятся внутри церкви.  — Пообещай мне, — украдкой шепчет ей Джон. — Что когда я умру, ты сожжешь мое тело без всяких церемоний. Синтия только коротко сжимает его руку в знак согласия. После мессы Джейн становится в дверях и благодарит всех за то, что пришли. Джон хотел бы разозлиться на нее, обвинить ее в том, что устроила весь этот цирк, этот балаган, этот абсурдный фарс, теперь-то он точно знает, что это была она, что, конечно, это был не Брайан, который еврей, и тем более не Джим, который больше всего на свете сейчас хотел бы вытащить из гроба своего сына и залезть на его место. Джон хотел бы разозлиться на нее и обязательно разозлился бы, если бы мог что-то чувствовать, хотя, конечно, он понимает, что это ее способ справляться. У них у всех есть свой способ справляться, замечает Джон. Оставшиеся двое Маккартни безмолвно плачут в объятиях друг друга, пока вокруг них воркуют их многочисленные тетушки и кузины. Брайан бессовестно хлещет что-то из фляги, видно решив, что если он иудей, то ему можно пить в католической церкви. Джордж и Ринго держатся вместе и со своими дамами сердца. Вокруг них концентрируется толпа знакомых Джону ливерпульских лиц. Джон видит Шоттона, Вогана и даже Беста. А Джейн притворяется хрестоматийной стальной вдовой с идеальной осанкой и стервозным характером, которая не будет плакать ни в церкви, ни на кладбище, зато когда вернется вечером в осиротевший пустой дом — напьется в хлам. Или сегодня же улетит с любовником на южные острова, прожигать едва полученное наследство, тут никогда не угадаешь. Никакого наследства Джейн, конечно, не получит, потому что они не успели пожениться, но это не мешает ей профессионально играть свою роль. Джон вдруг думает, как страшно это звучит — не успели. Пол и Джейн не успели пожениться. Битлз не успели дозаписать песню. Пол и Джон не успели поговорить. Пол не успел сказать Джону, любит ли он его. Пол не успел простить его. Джон вспоминает фразу, которую сказал ему Брайан пару дней назад. Пол не успел понять, что сейчас умрет. Джон думает, что у него единственного нет никакого способа справляться. Он последний остается в церкви, потому что не хочет проходить мимо Джейн. Ему тошно смотреть на это шоу, которое она устроила — Джон уверен, что его бы обязательно стошнило, если бы было чем.  — Ты идешь? — спрашивает Синтия, стоя в проходе между рядами. Джейн недовольно зырит на Джона сквозь сеточку вуали. Нет, милая, я не собираюсь тебе подыгрывать, взглядом отвечает ей Джон. Джейн капризно притопывает маленькой ножкой в аккуратной черной туфельке и уходит.  — Одну минуту, — говорит Джон Синтии. — Я хочу… немного побыть тут один. Синтия либо не удивляется вовсе, либо очень хорошо делает вид.  — Ладно, — говорит она. — Я подожду тебя снаружи. Джон дожидается, пока она уйдет, и подходит к распятью.  — Слушай, Иисус, — говорит он. — Привет. Знаю, мы не ладили. Прости, если обидел тебя, когда сказал, что мы популярнее, чем ты. Я не это имел в виду, ну, ты, наверное, знаешь. Ну да, ты знаешь… В общем. Я только хотел сказать, что если ты существуешь и если ты меня слышишь… Пожалуйста, позаботься о Поле… Я тебя очень прошу, мне больше ничего не надо, только, пожалуйста, пусть у него все будет хорошо…  — Это самая странная молитва, которую мне доводилось слышать, — замечает сзади какой-то голос. Джон оборачивается. Пастор, который — остается только догадываться, как Джейн договорилась с ним — согласился проводить Пола в мир иной, методично тушит алтарные свечи, не глядя на Джона.  — Простите, — говорит он. — Я не хотел вам помешать.  — Я уже закончил, — отвечает Джон. — Я делал это в первый раз. Я не знаю, как правильно.  — Вы все сделали правильно, — с ласковой улыбкой произносит пастор. — Искренность — это главное правило для молитвы. И потом, вы молились за другого, а не за себя, а это всегда правильно.  — Вы думаете, — неуверенно начинает Джон, — что это поможет? Что он сделает, как я прошу?  — Вы попросили у бога милосердия к вашему другу, — с чувством говорит пастор. — Поверьте, это дорогого стоит. Я сочувствую вашей утрате, Джон.  — О, — произносит Джон.  — Да, — отвечает пастор. — Вы думали, священнослужители не смотрят телевизор и не выходят на улицу? Мне, признаться честно, нравятся некоторые ваши песни. Особенно вот эта, про одинокую женщину, умершую в церкви. Очень… пронзительно. Это вы написали?  — Нет, — говорит Джон. — Это Пол написал.  — Ясно, — глухо произносит пастор. — Что ж. Я обещаю вам, Джон, что буду молиться о нем. И вы молитесь тоже.  — Отец…  — Питер, — подсказывает пастор.  — Отец Питер, — говорит Джон. — Я… я не знаю, простил ли он меня. Мы… мы сильно поругались перед тем, как… И я, я сказал ему ужасную вещь, я не… я не чувствую так на самом деле. Я сказал это, потому что был зол, и, боже, я так раскаиваюсь, мне так жаль, боже… И я не знаю, успел ли он подумать обо мне, прежде чем… успел ли он простить меня… Потому что если нет, то… то я не знаю, как мне жить дальше, как мне вообще жить теперь, потому что… Потому что если бы я только мог, я бы… я бы хотел умереть вместо него.  — Хотите исповедаться, Джон? — тихо спрашивает отец Питер.  — Нет, — отвечает Джон. — Нет. Я даже не католик. Я не знаю, кто я. Мои родители вроде бы были протестантами, а я… я вообще не знаю, кто я, и вряд ли я верю в бога, потому что… как можно верить в того, кто совершает такие ужасные вещи, кто допускает все это?  — Вопрос теодицеи занимает умы человечества испокон веков, Джон. Слышали когда-нибудь про парадокс всемогущества? Может ли бог создать камень, который он сам не сможет поднять?  — Нет, — снова говорит Джон. — Не слышал. И что, он может?  — Может, — с улыбкой отвечает отец Питер. — И он уже это сделал. Этот камень — человек. Всемогущество бога ограничено волей человека.  — И что это значит?  — Это значит, что, возможно, бог никак не противится злу в нашем мире, потому что все зло в нашем мире исходит от людей, а значит, это проблема людей, а не бога. Мы должны уповать на его помощь, но не ждать, что он все сделает за нас.  — Я не обвиняю бога в том, что он забрал у меня Пола, — после длинной паузы говорит Джон. — Я знаю, что я сам во всем виноват. Я сказал ему, что все кончено, и все действительно закончилось…  — Я уверен, что вы не желали смерти вашему другу.  — Не желал. Но теперь его нет, и я никогда не узнаю, простил ли он меня за то, что я тогда ему сказал, и… за все остальное.  — Вы всегда можете попросить у него прощения, Джон, — тихо произносит отец Питер.  — Я не уверен, что он меня услышит.  — Вы никогда не узнаете, если не попробуете. Я верю, что он вас услышит и обязательно вас простит, в чем бы ни заключалась ваша вина. Вы раскаиваетесь искренне, Джон, и значит, вы заслуживаете прощение.  — Ладно, — наконец соглашается Джон. — Я сделаю это. Потом, когда… буду один.  — Вы считаете себя неверующим, Джон, — говорит вдруг пастор. — Но в ваших словах и в ваших песнях я слышу много христианского. Вы много говорите о главной христианской ценности, Джон. Вы говорите о любви.  — Не думаю, что я продолжу это делать, — произносит Джон. — Отец Питер? Я… хочу спросить.  — Спросите, Джон.  — Когда… когда она умрет? Моя любовь. Разве она не должна была умереть вместе с ним? Когда… когда меня отпустит, отец Питер?  — Первое послание к Коринфянам, Джон, — говорит отец Питер. — Глава тринадцать, стих восемь. Он отдает Джону свою собственную Библию, наверняка неимоверно дорогую штуку с золотым переплетом. Синтия топчется на паперти, докуривая, очевидно, не первую сигарету.  — Едем? — спрашивает она, когда Джон выходит из церкви. — Все уже уехали. Джон молча кивает, не глядя на нее. Он сосредоточенно листает страницы. Пока Синтия везет их на кладбище, Джон читает послание к Коринфянам. Он вспоминает, как пару недель назад они с Полом как-то раз дурачились в постели после обеда в его доме на Кэвендиш-авеню. У них был выходной, Джону было скучно, он позвонил Полу поболтать, тот позвал его к себе, Джон приехал и как-то само собой, как обычно, они оказались в постели. Эти моменты, когда они просто валялись вдвоем под одеялом и жевали всухомятку кукурузные хлопья прямо из коробки, нравились Джону куда больше, чем то, что обычно им предшествовало. Джон щипал Пола под одеялом за ноги своими ледяными пальцами, из-за чего Пол, как всегда, начал вопить как потерпевший и пытался столкнуть Джона с кровати, а потом вдруг затих и сказал, что сегодня годовщина смерти его мамы. Потом они открыли бутылку бурбона, и Пол рассказал, что Мэри была ревностной католичкой и назвала его именем апостола, и, хотя его отец настоял, чтобы первое имя было дано в честь него, его мама всегда называла его вторым именем. Строчки плывут у Джона перед глазами, и он думает, что Полу чертовски подходит его второе имя, потому что он точно так же, как и его святой тезка, много писал о любви. Чертовски много, красиво — но бессмысленно. Восьмой стих тринадцатой главы Первого послания к Коринфянам гласит, что любовь никогда не перестает. Джон хотел бы знать, что все это значит, и зачем отец Питер, которого, наверное, тоже назвали в честь апостола, отправил его читать эти строки. Джон хотел бы, чтобы его любовь к Полу была такой — долготерпящей, милосердствующей, не завидующей, не превозносящейся, не гордящейся, не бесчинствующей, не ищущей своего, не раздражающейся, не мыслящей зла, не радующейся неправде, а сорадующейся истине, все покрывающей, всему верящей, всего надеющейся, все переносящей, но она не такая. Его любовь к Полу — холодная и мертвая, как он сам, она тяжелая и больная, она душит Джона едкими слезами и выбивает почву у него из-под ног. Когда они приходят на кладбище, речь толкает Майк.  — Первое, что я помню про Пола, — говорит он. — Это то, что он сожрал все мои конфеты, которые мне подарили на Рождество. Все неловко смеются, будто не понимая до конца, позволено ли им смеяться.  — Вы зря смеетесь, — говорит Майк. — Лично я плакал навзрыд. Все кроме Пола продолжают неловко смеяться, и Патти говорит, утирая слезу:  — Какая прелесть… Потом говорит Джим. Он говорит:  — Первое, что помню про Пола я — это то, что он был похож на кусок окровавленного мяса. Я никогда прежде не видел новорожденных младенцев и был уверен, что с ним что-то не так. Я вернулся домой из больницы и проплакал весь вечер. Но потом, день за днем, постепенно, он превратился в очаровательного малыша...  — Впервые я встретил его в школьном автобусе… — говорит Джордж. — Он одолжил мне свои конспекты по химии. У нас было двадцать минут до начала первого урока, и Пол оказался единственным человеком во вселенной, кто смог объяснить мне принцип взаимодействия кислот и щелочей. Это был первый и последний раз, когда я получил по химии что-то выше тройки…  — Мы познакомились в Гамбурге, — рассказывает Ринго. — Пол был первым моим знакомым левшой, кого не переучили писать правой рукой. Я, признаться честно, немного завидовал.  — Впервые я увидел его на сцене «Кеверн», — делится Брайан. — Я помню, что они жевали в гримерке сосиски, которые принес им Джим, когда я пришел и сказал, что хочу быть их менеджером…  — Хочешь что-нибудь сказать? — спрашивает Джона Синтия. Джон чувствует, что взгляды всех присутствующих прочно прикованы к нему. О, Джон хотел бы сказать многие вещи. Например, то, что он, как ни странно, совершенно не помнит, что подумал о Поле, когда впервые его увидел, зато помнит, как впервые осознал, что влюблен в него. Они работали над какой-то песней, Джон сейчас уже ни за что не вспомнит, какой именно, в его доме на Фортлин-роуд, и Пол был таким сосредоточенным, что не замечал ничего вокруг, а когда Пол сосредоточенный и ничего вокруг не замечает, он всегда держит рот приоткрытым, так вот, Джон сидел и внаглую пялился на его губы, а потом вдруг очень четко осознал, что хочет его поцеловать. Джон хотел бы рассказать, как нелепо он однажды спалился перед Полом со своей влюбленностью в него: Пол очень переживал из-за своего разрыва с одной из своих подружек, с которыми он изменяет Джейн, Джон честно пытался быть терпеливым и поддержать его, но потом его это заколебало, и они почти поругались, и Джон неосторожно бросил одну-единственную фразу, и Пол сразу все понял. Джон хотел бы рассказать, что в ту ночь, когда он спалился перед Полом со своей влюбленностью в него, Пол тут же забыл про свое разбитое сердце и кинулся утешать его. Джон хотел бы рассказать, что он тогда подумал, что Пол должен быть святым, несмотря на все свои измены Джейн и злоупотребления веществами, и что Джон влюбился бы в него после этого еще сильнее, если бы это только было возможно — влюбиться еще сильнее, чем он уже был. Джон хотел бы рассказать, как сильно он боялся, что после того, как Пол узнает о его чувствах к нему, все рухнет, рассыплется прахом, он боялся этого так сильно, что был готов пожертвовать чем угодно, лишь бы только не потерять его. Джон хотел бы рассказать, как счастлив он был, когда Пол сказал, что готов дать им шанс, Джон хотел бы рассказать, каким неловким и нелепым был их первый раз, потому что оба, до этого спавшие исключительно с женщинами, толком не понимали, что и как делать. Джон хотел бы рассказать, что — на самом деле — ему никогда не нужно было от Пола ничего, кроме того, чтобы он просто существовал и, желательно, где-нибудь поблизости от Джона, чтобы Джон мог просто видеть его, слышать его голос и время от времени класть руку ему на плечо. Джон хотел бы рассказать, что никто никогда не понимал его так, как Пол, никто никогда не чувствовал его так, никто никогда не принимал его настолько, абсолютно и всецело, и если бы Джон только мог, он бы повернул время вспять, чтобы попытаться — только попытаться — отплатить Полу тем же. Но Джону всегда было нечего ему предложить, кроме своей глупой любви, которая, Джон сам не знает как, выросла внутри него в чудовищного монстра, злого, ненасытного и жадного, который убил того, кого вообще-то должен был защищать.  — Нет, — говорит Джон. — Я ничего не хочу сказать. Вместо него начинает говорить Джейн. Джон не слушает ее, он только надеется, что она будет говорить подольше, потому что каждая секунда ее бессмысленного трепа отсрочивает страшный момент, когда им придется закрыть крышку гроба и закопать Пола в землю, после чего Джон уже больше никогда — совсем-совсем-совсем никогда — не увидит его. Пока она говорит, вдруг начинает идти снег. Джон думает, как это странно — снег в ноябре. Это и снегом-то назвать сложно, так, редкие снежинки, кружащие в безветренном воздухе. Они кружат и кружат, словно какие-то причудливые насекомые, и некоторые из них опускаются на землю, на могилы, на плечи и волосы людей. А еще некоторые из них опускаются на Пола, и Джон думает, что это должно быть щекотно, потому что ему щекотно, когда снежинки опускаются на его лицо. Джон смотрит на снежинки на плотно сомкнутых пушистых ресницах Пола, на его обескровленных, почти синих губах и бесцветных щеках. Джон думает, что только Пол может оставаться таким чертовски красивым, даже лежа в гробу. Все-таки это хорошо, думает Джон, пока говорит Джейн, что Синтия заставила его сюда прийти и что Пол останется в его памяти таким красивым и умиротворенным, таким, каким Джон видел его тысячу раз прежде, когда Пол засыпал у него на груди. Что этот Пол затмит, вытеснит из его памяти другого Пола, такого, каким он был, когда Джон видел его в последний раз, липким и мокрым, с полосами свернувшейся крови на коже, безжизненно болтающимся, словно тряпичная кукла, в его руках, когда Джон, как остервенелый, тряс его за плечи. Джон смотрит на снежинки на лице Пола, не желая упустить тот момент, когда они превратятся в капельки воды, но они все не тают и не тают, и у Джона уже начинает резать глаза, потому что он даже не моргает, боясь это пропустить. А Джейн все говорит и говорит, а Джон все смотрит и смотрит, а потом вдруг Джону кажется, что почва уходит у него из-под ног, и его будто бы придавило к земле тысячефунтовой каменной глыбой — он вдруг очень четко понимает, что снежинки на лице Пола не растают никогда. А потом Синтия держит Джона за руку, и Джон чувствует руки Джорджа и Ринго на своих плечах, пока слушает, как стучат по дереву комья промерзшей земли, и думает как-то отстраненно, что они, наверное, боятся, что он прыгнет в могилу. И Джон прыгнул бы, обязательно бы прыгнул, если бы у него только были силы пошевелиться, но все его силы уходят на то, чтобы просто стоять и уговаривать себя продолжать дышать. А может, думает Джон, ему и не стоит продолжать дышать, может, ему стоит умереть прямо сейчас, им даже не придется заморачиваться насчет его похорон, они смогут просто положить его в гроб к Полу и закопать их вместе. О, это было бы так здорово, продолжает думать Джон, ведь им с Полом не привыкать к тесноте, они ведь уже давно так прочно срослись друг с другом и проросли друг в друге корнями. Им было бы так спокойно и уютно вдвоем под землей, и Джон смог бы сделать то, что у него не получилось несколько дней назад на пустой дороге — он смог бы согреть Пола своим теплом и растопить снежинки на его ресницах. Джон не замечает, как наступают сумерки и как постепенно редеет толпа вокруг него. Сначала он краем глаза видит, как Майк сажает в такси держащегося за сердце Джима. Джейн увозит ее брат. Ринго и Джордж продолжают стойко торчать за плечами у Джона, пока Морин и Патти не просят их уйти уже с кладбища. К темноте рядом с Джоном остается только Синтия — она продолжает держать его за руку и время от времени сжимает его ладонь в своей, будто чтобы напомнить о существовании реальности. Джон чувствует, как дрожит ее локоть, и слышит, как стучат ее зубы.  — Ты замерзла, — говорит он наконец.  — Я твоя жена, — невпопад отвечает Синтия, хотя Джон, похоже, понимает, что она пытается сказать.  — Я не хочу, чтобы на тебе тоже не таяли снежинки, — произносит Джон.  — Хорошо, — глухо отзывается Синтия после длинной паузы. После того, как она уходит, ее место занимает другая фигура, незаметно отделившаяся от дерева неподалеку.  — Хочешь? — спрашивает фигура голосом Брайана, пихая Джону в руки флягу.  — Нет, — говорит Джон, но все равно берет и делает глоток.  — Я разговаривал с детективами, — произносит Брайан. — Они сказали, что с машиной все было в порядке.  — Понятно, — отзывается Джон.  — Они сказали, что, вероятно, он пытался уйти от столкновения, — продолжает Брайан. — Но… они не нашли никаких следов людей, животных или других автомобилей.  — Ясно, — сухо повторяет Джон. — Он был в жопу пьяным, Брай. И шел дождь.  — Это не помешало ему преодолеть несколько миль и миновать пару поворотов, прежде чем встретиться с фонарным столбом на совершенно пустой и прямой дороге.  — К чему ты клонишь? — устало спрашивает Джон.  — Они говорят, — неуверенно начинает Брайан, — что это очень похоже на… самоубийство.  — Нет, — говорит Джон. Он вдруг чувствует, что у него как-то странно сводит мышцы лица, и понимает, что он впервые за эти дни смеется. — Пол не мог… Он же… так любит жизнь и…  — Они говорят, — повторяет Брайан, — что именно такие, как он, чаще всего это и делают…  — Нет, — снова говорит Джон. — Нет. Если это было… то, о чем ты говоришь… то почему… Почему он не закрыл глаза? Ему было страшно, Брай… Он был в ужасе в… в последнее мгновение. Брайан долго молчит.  — Я не знаю, Джон, — наконец произносит он. — Я не знаю, почему он не закрыл глаза. Только если…  — Замолчи, — перебивает его Джон. Он знает, что Брайан хочет сказать. «Только если он не передумал в последний момент». Теперь все это уже не имеет никакого значения. Теперь это — всего лишь еще один вопрос, на который Джон никогда не узнает ответ.