В тени солнца

Резкий порыв ветра, налетевший внезапно словно из ниоткуда, взметает вверх песок и треплет волосы Мэри, выхватывая из аккуратной и вот уже два десятилетия как вышедшей из моды прически короткие волнистые пряди. Она механическим движением заправляет их за ухо, как когда-то делала это, стоя возле плиты воскресным утром — Пол с детства хорошо помнит этот жест, короткий полет узкой белой кисти, похожий на взмах крыла чайки. В одном этом движении столько теплоты и чего-то невообразимо родного, что на одно короткое мгновение даже пустыня вокруг них вдруг кажется чуточку уютнее. Но это ощущение быстро проходит, потому что ветер продолжает усиливаться, поднимая в воздух все больше и больше песка. Ветер воет и закручивается в воронку, в чудовищный песчаный вихрь, который растет и ширится и становится таким сильным, что уже должен был сбить их с ног. Но когда этот безумный поток песка проходит сквозь них, Пол не ощущает ничего. Все это происходит так быстро, что он даже не успевает толком сообразить, что делать, только умудряется в последний момент подскочить к матери в нелепой попытке как-то защитить ее от этой сумасшедшей стихии, и ее худые плечи под его ладонями — единственное, что он ощущает в это мгновение. Мэри обнимает его в ответ, будто тоже испугалась. В следующий миг пустыня вокруг уже выглядит и ощущается по-прежнему: только мили и мили песка и застывший, как студень, воздух, но они еще долго стоят так, не отваживаясь пошевелиться. Пол думает о том, что ему понадобится немало времени, чтобы привыкнуть к мысли, что отныне его жизни больше ничего не угрожает. — Это Джон, да? — туманно спрашивает Мэри наконец. Пол думает, нет, он точно знает, что означает этот вопрос, но не находит в себе сил ответить. Надлом в ее голосе убил бы его, если бы только это было возможно — умереть во второй раз. Он ощущает ее длинные тонкие пальцы в своих волосах, она могла бы — должна была — заниматься музыкой, отстраненно, чтобы не думать о Джоне, думает Пол, но вместо этого эти пальцы всю жизнь только и делали, что накладывали швы на разрывы и останавливали кровотечение. Пол все понимает. Нет, он на самом деле все понимает, со всеми деталями и нюансами — он вовсе не тот легкомысленный дурачок с улыбкой двадцать четыре на семь, которого он привык изображать из себя на публике. Музыка всегда была для него терапией, она появилась в его жизни с единственной целью — помочь ему справиться с болью от смерти матери, и она — прямо или опосредованно — справилась с этим, она справлялась со всем, она была универсальным лекарством от всех бед и проблем, которые ставила перед ним жизнь, но у этого лекарства оказался один существенный побочный эффект. Пока Пол упивался всеми возможностями, которые открыла перед ним музыка, он совсем не заметил того, что выросло в его сердце, он не замечал этого до тех пор, пока оно не выросло внутри него до гигантских размеров, пока оно не перекрыло ему дыхательные пути и не убило его. И теперь любая терапия бессильна, потому что все лекарства мира не могут остановить распространение метастазов, которые уже убили его тело и теперь продолжают убивать его душу. Пол знает, что спасти его душу теперь может только хирургия, и что хладнокровные уверенные руки Мэри и ее горячее мудрое сердце здесь именно с этой целью. — Я только хочу, чтобы ты знал, что я рядом, — продолжает она. — И что как только ты захочешь поговорить о нем, я буду рядом, чтобы тебя выслушать. Вот только Пол не уверен, что он хочет быть спасенным, он не уверен, что ему нужны новые шрамы и лишняя кровопотеря, которые даже не гарантируют ему исцеление и совершенно точно не вернут ему его жизнь. Он не хочет говорить о Джоне, не хочет даже приоткрывать дверцу в комнату с его мыслями о нем и чувствами к нему, потому что знает, что если он только сделает это, запертая там лавина, которую — пока еще — он может сдерживать, непременно вырвется наружу и вопреки всему повторно его прикончит. — Что, если я никогда не захочу поговорить о нем? Мэри тяжело вздыхает и чуть отстраняется, взяв его лицо в свои ладони. — Это нормально, — говорит она, заглядывая в его глаза. — Что бы ты сейчас ни чувствовал — это нормально. Помнишь, сколько всего делают люди на Земле, когда кто-то умирает? Они заказывают панихиду, идут в церковь, организуют похороны. Они делают это не для того, кто умер, а для себя, чтобы помочь себе принять случившееся и пережить утрату. Я уверена, многим из тех, кто знал тебя, сейчас больно и плохо, но они потеряли только тебя. Все остальное — их семьи, друзья, работа, земная жизнь — осталось при них. Ты же потерял все, что у тебя было, включая собственное тело. Я просто хочу, чтобы ты помнил, что у тебя тоже есть право на траур. У тебя есть право скорбеть по всему и всем, кого ты потерял. — Ты… ты винишь… его? — неловко спрашивает Пол, избегая смотреть ей в глаза. — Виню ли я Джона в твоей смерти? — переспрашивает Мэри. — Нет. И тебя тоже не виню. Я знаю тебя и догадываюсь, что за человека могло выбрать твое сердце. Я уверена, вы оба наделали кучу ошибок, но в том, что произошло, нет вины никого из вас. Просто по какой-то причине все стало так сложно, что ты не смог с этим справиться. Но это уже случилось. Сейчас я хочу, чтобы ты подумал о своей душе. Полу не нужно спрашивать, чтобы понять, что она имеет в виду. Он хочет ответить чем-нибудь легкомысленным, отшутиться как-нибудь, сказать, что все на самом деле не так печально, как это выглядит, вот только это ложь, а Пол смертельно устал от лжи. Поэтому он не говорит ни слова, молча позволяет Мэри снова взять его за руку и покорно плетется за ней в неподвижный то ли закат, то ли рассвет. Пол не видит особого смысла в этом плутании по пустыне, но у него нет сил спорить, как, впрочем, и каких-либо альтернатив. Он не думает, что ему хватит всего времени мира, чтобы смириться с тем, как все закончилось. И потом, он не верит, что это в принципе возможно. Когда Мэри заболела, каждый из них хорошо понимал внутри себя, чем это может закончиться, но разве от этого им было проще принять то, что потом произошло? Разве оттого, что у них была тысяча возможностей навестить ее в больнице, где они каждый раз прощались с ней навсегда, им было проще действительно прощаться с ней навсегда? Пол хорошо помнит тот хмурый октябрьский день и красные глаза отца, которые он увидел, как только вернулся со школы, и, конечно, он все понял в ту же секунду, но это не значит, что ему было проще, когда Джим открыл рот и произнес это вслух, и то, что его и Майка готовили к этому несколько месяцев, не значит, что им было проще стоять рядом с гробом своей матери. Полу было четырнадцать, когда с ним произошло самое страшное, что в принципе может произойти, и когда он впервые обнаружил в себе эту пугающую и одновременно будоражащую кровь силу — абсолютную неуязвимость. Он был уверен, что теперь ему уже ничего не страшно, что теперь ему уже больше нечего терять, Пол обещал себе, что никогда не позволит себе привязаться к кому-либо слишком сильно, что никогда не позволит себе полюбить кого-нибудь всерьез, и это казалось таким простым и правильным, пока не появился Джон и пока его шутовское признание не перевернуло все с ног на голову. Разве это не похоже на издевку, думает Пол, что он так боялся потерять Джона, что даже был готов наступить себе на горло и задушить в себе это чертово чувство, но в итоге своими же руками сделал так, что потерял его навсегда? Поэтому да, если бы нарушить законы мироздания было так же просто, как запрет на ввоз травки в другую страну, который они нарушали тысячу раз, и у Пола бы вдруг появился шанс на один, самый последний, разговор с Джоном, он бы попытался объяснить ему все это: что страх снова столкнуться лицом к лицу с этой болью, когда ты день за днем медленно, но неизбежно теряешь самого дорогого тебе человека, всегда был в нем сильнее, чем желание быть счастливым, что он старался, он правда старался не позволить себе потонуть в этом чувстве, но оно оказалось сильнее, что меньше всего на свете Пол хотел влюбляться в Джона, но ничего не смог с собой поделать, когда это произошло, и что это произошло задолго до того, как Джон признался в собственных чувствах, просто Пол этого не осознавал, а когда осознал, было уже слишком поздно что-либо с этим делать. Что любовь проросла сквозь его страх снова столкнуться с потерей, с которой невозможно справиться, как прорастают дикие цветы сквозь крепостные стены, и ее корни сделали этот страх только еще прочнее. Пол думает, что Джону повезло куда больше, ведь его любовь такая же бесстрашная, как и он сам, ведь он умел как-то любить свою мать, которая его бросила, он как-то умел любить Стью, который выбрал любимую девушку и карьеру художника в другой стране и к которому Пол когда-то так глупо и, сам того не осознавая, его ревновал, не подозревая, что в огромном сердце Джона найдется место для целого мира, Джон умел даже любить Пола — много лет, молчаливо и ненавязчиво, не веря, что это может быть взаимно, а потом они все умерли, не успев даже с ним попрощаться. Это так несправедливо. Это так несправедливо и неправильно, все так неправильно, настолько неправильно, что это почти невыносимо, и у Пола нет ни малейшего представления, ни одной даже самой безнадежной идейки, что он может сделать, чтобы хоть как-то хоть что-то исправить. Отчаянное бессилие парализует его, и он не находит в себе сил даже совершить следующий шаг. Хочется сделать что-нибудь злое, что-нибудь разрушающее, сломать что-нибудь, но когда он в последний раз поддался этому желанию, он нечаянно убил себя, поэтому на этот раз Пол не придумывает ничего лучше, чем высвободить свою руку из руки матери и капризно плюхнуться на землю, будто ему снова четыре и он бесконечно оскорблен тем, что ему не купили конфету, которую он так просил. Удар о землю не вызывает боли, и от этого парадоксально сильно хочется плакать. — И то верно, — невозмутимо говорит Мэри. — В ногах правды нет. И усаживается рядом. Какое-то время они молчат. Неподвижное солнце равнодушно смотрит на них своим единственным глазом. — Это закат или рассвет? — будничным тоном нарушает тишину Мэри. — Не знаю, — отвечает Пол. Это не ложь, но и не правда — он уже начал понимать концепцию этого места. Да, это довольно пошлая метафора, но что поделать, он всегда был посредственным поэтом — из них двоих главным по сильной лирике всегда был Джон. В любом случае, Пол догадывается, кого олицетворяет эта звезда, кто пришел в его жизнь в ее самый темный час и принес в нее свет, кто казался таким далеким и недостижимым, стоя на импровизированной сцене на церковном празднике в Вултоне, и в то же был таким естественным, само собой разумеющимся, что в мелочной повседневной суете невольно забываешь о его существовании, принимаешь как должное. — А как ты чувствуешь? — аккуратно спрашивает Мэри. А как может чувствовать тот, хочет ответить Пол, кто подобрался слишком близко к солнцу? Посмотри вокруг, хочется сказать ему, вот так я чувствую — как безжизненная выжженная пустошь. Но он не знает, как сказать это без бессильной злобы, поэтому продолжает молчать. Но Мэри, похоже, все и так понимает. — Знаешь, — начинает она спустя какое-то время. — Когда ты родился, и я услышала твой первый крик, я сразу же все поняла, клянусь, в то же мгновение. Он был особенный, твой первый крик. Знаю, ты можешь сказать, что любая женщина скажет так о своем первенце, но я слышала много первых криков, и твой был не похож ни на чей. Я помню, что даже акушерка рассмеялась и сказала: «Надо же, какой голосистый, видать, петь будет». В общем-то с того самого момента я уже все знала. — Ты никогда не рассказывала, — замечает Пол. — Да, — вздыхает Мэри. — Наверное, боялась сглазить. Или думала, что еще будет возможность. Всегда думаешь, что еще успеешь сказать самое главное. — Почему рассказываешь теперь? — Ты знаешь, почему новорожденные младенцы кричат? — спрашивает она, и, не дождавшись ответа, продолжает: — В колледже нас учили, что это оттого, что им больно. Это отчасти правда, потому что рождаться всегда больно, так же, как и умирать. Но я думаю, что на самом деле младенцы кричат от злости. Только представь: только что ты был в тепле и безопасности, и вот ты оказываешься в огромном чужом мире, который обрушивается на твои органы чувств сотней зрительных и звуковых раздражителей, в котором тебе холодно и приходится учиться дышать самостоятельно. Я уверена, что именно злость — это то, что испытывал каждый из нас в первую минуту своей жизни. И это абсолютно оправдано и нормально. И то, что ты злишься сейчас, тоже оправдано и нормально. Пол не знает, что он может ей ответить. Он ощущает на себе ее теплый взгляд несколько секунд, прежде чем она снова отворачивается к неподвижному солнцу. Пол думает о том, злился бы он меньше, если бы во всей этой ситуации было меньше неопределенности. Интересно, размышляет он дальше, как Джону удавалось выносить столько неопределенности в их отношениях? За такое терпение он при жизни должен быть причислен к лику святых. Некоторые считают, что любовь сильнее всего, сильнее даже смерти, но Пол знает, что они не правы, он знает, что это не так. Тогда, лежа на искореженном металле в луже собственной крови под ноябрьским дождем, он хотел такую малость — только увидеть Джона в последний раз, только успеть с ним попрощаться, умереть, зная, что Джон не держит на него зла, но разве смерти было дело до его любви? Разве не могла она удостоить его одной жалкой подачкой напоследок, подарить ему всего несколько — это же такая мелочь в масштабах вечности! — часов жизни? Только еще несколько часов, болезненных и мучительных, о, этой садистке это было бы только в радость, прежде чем кто-нибудь бы обнаружил его поломанное тело, Брайан, конечно, узнал бы обо всем первым, он бы позвонил Джону, и Джон бы приехал, обязательно приехал, обматерил бы медсестер, разбил нос санитару, нес бы какую-нибудь околесицу в духе «я однажды точно сяду из-за тебя, Макка, помяни мое слово, говнюк». Но разве смерти было дело до его любви? Впрочем, может быть, смерть и милосердна, просто в этот раз не к нему. Может быть, умереть на руках у Джона — это была бы непозволительная роскошь, которую Пол не заслужил. И он знает, конечно, он знает, почему чертово солнце висит на одном месте, потому что он сам его туда повесил, потому что это он не мог определиться, потому что это он пытался усидеть на двух стульях. Это он пытался любить солнце, при этом боясь огня и света, это он не решался дать начало новому дню в их отношениях и теперь собственными руками обрек себя на вечную ночь. Пол даже не успевает додумать эту мысль до конца, как солнце, вдруг резко налившись кроваво-багряным цветом, стремительно, как мячик, закатывается за горизонт, оставляя после себя лишь блеклое зарево. И Пол сам не понимает, как это происходит, просто что-то внутри него вдруг резко ломается, и — о, небеса — когда искореженный металл и осколки стекла разрывали на части его тело, это не было и вполовину так больно, как теперь. И он ничего не может с этим поделать, никак не может противостоять этой тьме, которая наконец нашла в нем брешь и теперь вырывается из него наружу, заполняет собой все пространство. Она встает комом в горле и душит его, вынуждая судорожно съежиться на коленях у Мэри, по-детски цепляясь пальцами за ее юбку. — Ох, Поли, — только вздыхает та. Пол в ответ может только невнятно завыть, потому что в самой середине его груди, там, где совсем недавно билось его сердце, а теперь зияет открытая рана, стремительно зарождается черная дыра, которая засасывает в себя все сущее и лишает его кислорода. — Я так скучаю по нему… — задыхаясь, выдавливает из себя он. — Мама, я так невообразимо скучаю по нему… — Это так и должно быть, котенок, — тихо отвечает Мэри, запуская пальцы в его волосы. — Это так и должно быть. Пол не знает, сколько времени он проводит вот так, скорчившись на ее коленях и давясь слезами, он не знает, откуда посреди этой пустыни в нем взялось столько влаги. Наверное, в иной раз он бы радовался тому, что в темноте Мэри не может видеть его позорную истерику, но сейчас ему нет до этого дела, сейчас все его существо занято попытками проглотить это неожиданно свалившееся на него понимание, свалившееся сразу все, не милосердно по кусочкам, чтобы у него был хотя бы крошечный шанс как-то переварить его. Все кончено. Мэри ничего ему не говорит, не пытается утешить и не подливает масла в огонь разговорами о Джоне, она просто играет рукой с его волосами и мудро молчит. — Почему это так больно?.. — шепотом спрашивает Пол между всхлипами. — Терять всегда больно, Поли, — так же шепотом отвечает Мэри. — Это цена, которую мы платим за способность любить. Слезы не приносят утешения или облегчения, они приносят зияющую пустоту внутри и фантомную усталость. Ему хочется заснуть на коленях у матери впервые за черт знает сколько лет, впасть в блаженное небытие, где не будет ни этой ноющей боли, к которой невозможно привыкнуть, ни этой пустыни, ни этой всеобъемлющей бесконечной пустоты внутри, но Пол догадывается, что сон — это еще одна роскошь, которая отныне ему недоступна. Над горизонтом, там, куда недавно закатилось зашедшее навсегда солнце, еще горит рыжее зарево, будто солнце, скрывшись за горизонтом, остановило свое движение и зависло на одном месте. Может быть, думает Пол, равнодушно глядя на размытый из-за пелены на глазах догорающий закат, оно действительно замерло там, может быть, призрак Джона и их так и не состоявшейся истории будет преследовать его всю оставшуюся вечность. — Здесь теперь всегда будет так темно? — решается заговорить он, устав от слез — устав скорее морально, нежели физически. — Нет, — мягко отвечает Мэри. — Помнишь, как говорят на Земле: самый темный час — перед рассветом. И потом, здесь не так уж и темно. Посмотри туда. Пол смотрит вверх, и действительно — посреди чернильно-черного неба слабо мерцает маленькая звездочка. — Это Мэри-Джулия, — говорит он, прежде чем даже успевает подумать об этом. — Расскажи мне о ней, — тихо просит Мэри, и, даже не глядя на нее, Пол чувствует, что она улыбается. Он закрывает глаза, мысленно возвращаясь в тот вечер. Они были подростками, еще совсем детьми, они были бесконечно несчастны и бессовестно пьяны, их вышвырнули из бара, где Джон только что пытался развязать драку, и теперь он стоял, склонившись, возле дерева и извергал из своего желудка все, что успел выпить за вечер. Пол обреченно предвкушал, как он будет краснеть перед Мими, когда доставит это невменяемое тело домой, и пытался придумать своей ничего не соображающей головой, как он собирается пробираться в собственную спальню мимо наверняка поджидающего его отца. Джону было так плохо, что в какой-то момент Пол даже на секунду протрезвел и не на шутку испугался, но потом Джон резко выпрямился, вытер рот рукавом и с кристально трезвым видом ткнул пальцем на какую-то звезду в небе — «видишь эту звезду, Макка? Она называется Мэри-Джулия. Когда меня не будет рядом, отыщи ее на небе, и я сразу почувствую, что ты думаешь обо мне». Пол думает, любил ли его Джон уже тогда, потому что он его — точно да, и как это глупо, что он столько лет этого не понимал, разве можно было не замечать того тепла внутри, которое возникало каждый раз, когда он тащил Джона из бара домой и тот наваливался на него всем своим весом в темных подворотнях? Они были такими глупыми, и они потеряли впустую столько времени. — Я не думаю, что все это время было потрачено впустую, — говорит Мэри, когда Пол рассказывает ей все это. — Разве ты не был счастлив? Конечно, был, думает Пол, конечно, был, но разве дни или даже годы счастья стоят вечности сожалений о каждый упущенной возможности? — Как ты это сделала? — спрашивает он. — Как тебе удалось смириться с тем, что все закончилось? — У меня был хороший утешитель, — мечтательно отзывается Мэри. — Тот, кто встречал меня в моих чертогах. Он был гораздо лучше, чем я в этом качестве, как, впрочем, и в любом другом. Он помог моей душе обрести покой, почувствовать благодарность за все хорошее, что случилось со мной на Земле, и принять свою судьбу. И потом, ничего ведь не закончилось, Поли. Смерть — всего лишь новый этап твоего путешествия. — Кто это был? — осторожно спрашивает Пол, больше не в силах сопротивляться любопытству. — Иисус. — Я думал, что бога нет. — Его нет, если в него не верить, и он есть, если верить. Бог оставил нам право самим решать, нуждаемся ли мы в нем. Пол долго молчит. — Ты… разочарована? — наконец спрашивает он. — Тем, что встретила тебя я, а не он? Нет. Хотя признаюсь, мне немного грустно оттого, сколько отчаяния было в твоей земной жизни, — Мэри играет пальцами с его челкой, а потом склоняется и оставляет на лбу невесомый поцелуй. — Ты сильно изменился с тех пор, как мы виделись в последний раз, но волосы у тебя пахнут все так же, как и в детстве. Я знала тебя совсем другим. Он был очаровательным ребенком, мой маленький Поли. Он не заслуживал всех этих испытаний, которые выпали на его долю. — Мам, — шепчет Пол, хватая ее руку в обе свои. — Мам, я был счастлив, слышишь? У меня было больше, чем я когда-либо мечтал. Папа смог оставить эту унизительную работу на фабрике, и Майку не пришлось бросать школу, чтобы зарабатывать на еду, они живут в шикарном доме, они ни в чем не нуждаются, я уверен, Эппи не оставит их, и потом, они получат наследство, я правда не знаю точно, сколько у меня было денег — ты когда-нибудь могла себе такое представить? — но им хватит на много лет… Мам, ну не плачь… — Не буду, котенок, — говорит Мэри, смахивая слезы свободной рукой. — Расскажи мне еще что-нибудь из твоей жизни. Пол рассказывает ей об их поездке в Париж. Наверное, это было самое лучшее, что вообще случалось с ним на Земле, думает он. Они еще не были знамениты и могли спокойно шататься по улицам, не вздрагивая от каждого неожиданного громкого звука, им неохотно наливали алкоголь и за ними всегда исподтишка следили, чтобы они не улизнули из бара без оплаты. Джон был очаровательным, весь затянутый в кожу, когда позировал на берегу Сены и, зажав в зубах сигарету, по памяти читал стихи, и проходившие мимо хорошенькие француженки оглядывались на него, хихикая, но Джон не смотрел на них даже мельком, потому что тем, перед кем он красовался, был Пол, это всегда был только Пол. О, если бы только он понял все уже тогда, думает Пол, все могло бы пойти совсем иначе, они могли бы не возвращаться в Ливерпуль, вообще в Англию, они могли бы сбежать куда-нибудь на край света, например, в Америку, как всегда мечтали, найти какое-нибудь тихое уединенное место и прожить вместе спокойную долгую счастливую жизнь. Конечно, это всего лишь наивная фантазия, глупый сон, Пол это понимает, он понимает, что реальность не была бы такой безоблачной, что бедность, из которой он когда-то так хотел выбраться, и нереализованные амбиции испытывали бы их дом на прочность до тех пор, пока в конце концов его не разрушили. Нельзя долго качаться на ветке, а потом обвинять ее в том, что она сломалась. Наверное, некоторые вещи обречены изначально, думает Пол, наверное, у них с Джоном не было шансов ни при каком раскладе, наверное, некоторые звезды загораются только для того, чтобы погаснуть. Он смотрит вверх и замечает, что Мэри-Джулия действительно померкла, но не потому, что стала светить менее ярко, а оттого, что небо на горизонте начало светлеть. Солнце всходит, медленно, но быстрее, чем это бывало на Земле, в той же части неба, куда недавно закатилось, и по всему небу расплываются разноцветные полосы. И Пол почему-то сразу же вспоминает о том, что Джон всегда так любил рисовать, что каждый раз после его ухода по всему дому оставались листки с какими-то набросками, и что однажды он даже умудрился залезть в постель с акварелью, которой они, конечно же, измазали всю простыню, и Пол так и не смог никак объяснить это Джейн. Он смотрит на Мэри-Джулию и гадает, а вдруг Джон смотрит на нее сейчас тоже, а вдруг Джон думает о нем сейчас тоже — наверняка ведь думает, не может не думать. А потом его отвлекает прикосновение руки к его плечу. — Смотри, — говорит Мэри. Рядом с ними, прямо в середине ничего, из песка к солнцу тянется одинокая алая анемона.

***

Цветов становится все больше. Сначала они едва встречаются то тут, то там через каждые несколько шагов, но все новые цветки продолжают проклевываться из земли, расти прямо на глазах и распускаться, колокольчики, ромашки, полевые гвоздики и еще много-много разных цветов, названия которых Пол не знает, а песок под ногами как-то незаметно превращается в рыхлую влажную землю. Они больше не в пустыне, теперь вокруг них — бескрайнее пестрое поле. Меняется не только пейзаж вокруг, но даже воздух будто бы становится прохладнее и свежее, совсем не похожим на сухой неподвижный воздух пустыни. Впрочем, Пол не уверен, что это не игра его воображения — он уже убедился, что о кислороде, как и о прочих потребностях тела, ему уже больше никогда не придется беспокоиться. Вообще все ощущения кажутся какими-то блеклыми, искусственными, ненастоящими. Потому что они такие и есть, внезапно догадывается Пол, потому что все это — всего лишь воспоминания. Зато в отсутствие физических стимулов внутренние переживания становятся четче и острее. Новые ботинки больше не натирают ноги, отвлекая от мыслей об очередной ссоре с Джоном, и голод не отодвигает подальше беспокойство об их безопасности. Наверное, это специально так сделано, думает Пол, чтобы мы не сходили с ума от остроты переживаний. Впрочем, тосковать по Джону и собственной непрожитой жизни все же гораздо проще посреди полного луговых цветов поля, чем в бесконечной голой пустыне. А может, стало проще после его недавней истерики, и перемены вокруг — лишь следствие перемен внутри. Вдруг Пол с запозданием узнает это поле, он был здесь раньше, целую вечность назад, еще до того, как все завертелось. Джон неожиданно появился на Фортлин-роуд с утра пораньше — Пол знал, что в это время он обычно только ложился спать, — с горящими глазами говорил что-то о том, что раздобыл немного денег, уговорил его прогулять школу, хотел свозить его в Лондон. «Будем весь день кататься на каруселях, есть мороженое и пить пиво!» — обещал он. Пол со скрипом уступил. Какой бы суммой и при каких обстоятельствах Джон ни разжился, покупку билетов на поезд он посчитал расточительством, и, конечно же, в середине пути их поймали и высадили в какой-то забытой богом глуши. Была середина мая, и солнце нещадно пекло головы, пока они уныло брели через дебри и бурелом в надежде выйти на шоссе и попытаться поймать попутку, но вместо этого вышли на поле, полное луговых цветов. Пол помнит, что он тут же перестал злиться на Джона, который снова втянул его в какую-то неприятность и из-за которого он всенепременно получит взыскание за прогул и взбучку от отца, и они оба мигом забыли про карусели и пиво и провели почти весь день среди душистых трав и стрекота насекомых. В какой-то момент Джон выудил из сумки пастель и принялся что-то вдохновленно чиркать в альбоме, а потом нарвал целую охапку цветов и, паясничая, всучил их Полу. В Ливерпуль они вернулись только к ночи, голодные, уставшие и бесконечно счастливые, и меньше всего на свете Пола волновало, как ему придется расплачиваться за этот день. Все его мысли занимало странное ощущение, зародившееся внутри него, когда на обратном пути к станции Джон в шутку толкнул его в траву и тут же навалился сверху. Его губы были так близко, что Пол чувствовал на своей щеке его горячее поверхностное дыхание, и бесконечно долгое мгновение он не только был уверен, что Джон собирается поцеловать его, но и хотел этого всем сердцем. Спустя пару недель Пол увидел в комнате Джона знакомый альбом и не смог сдержать любопытства. Он ожидал увидеть поле и цветы, но нашел только свои портреты. Нет ничего удивительного в том, думает Пол, что титул «умного битла» достался не ему. Только идиот не смог бы собрать паззл за столько лет. — Ты улыбаешься, — легко замечает Мэри вдруг. У нее в руках целая охапка цветов, и она ловко переплетает пальцами их стебли между собой. — Да, — отвечает Пол. — Вспомнил кое-что. — Расскажешь? История об их несостоявшемся побеге в Лондон приводит Мэри в почти детский восторг. — Разве это не здорово? — говорит она, чуть не хлопая в ладоши. — Ты думал, я буду сердиться? Ох, Поли. Жизнь одна, и юность тоже одна. И прожить их надо так, чтобы потом было как можно меньше поводов для сожалений. Жаль, что так мало матерей понимают это или умеют правильно донести до своих детей. — Я думаю, ты хотела для меня другого… — осторожно признается Пол. — Я хотела для тебя только одного, Поли, — Мэри берет обе его руки в свои, заглядывая в глаза. — Чтобы ты был счастлив и прожил настолько полную жизнь, насколько это возможно. Я хотела, чтобы в твоей жизни была любовь, и я счастлива оттого, что так оно и было. Не надо усложнять то, что само по себе и так сложно. Счастье состоит из мелочей, из красивых закатов, любимой музыки, вкусной еды и минут, проведенных с теми, кого ты любишь. Каждое твое воспоминание, каждый солнечный день, каждый кусок любимого пирога, каждое доброе слово, сказанное или услышанное — все это останется с тобой навсегда, и никто не сможет у тебя это отнять. Все, что с тобой произошло — это твой опыт, то, что сделало тебя тем, кто ты есть. Не требуй от прежнего себя, который еще не прошел через все то, через что прошел ты, и не знает того, что знаешь ты, чтобы он поступал так, будто у него уже есть весь этот опыт. Это путь в никуда. Ты бы никогда не смог предусмотреть и предугадать все, это не под силу человеку. Не зацикливайся на том, что причиняет боль. Просто позволь себе ощущать ее и помни, что ты живешь до тех пор, пока ты чувствуешь. — А что мне делать, если боль — это все, что я чувствую? — тихо спрашивает Пол, глядя под ноги. — Я думаю, что ты лучше меня знаешь ответ на этот вопрос, — весело отвечает Мэри. — Посмотри вокруг. Все эти цветы выросли на почве, которую увлажнили твои слезы. Некоторые всю жизнь суетятся, пытаясь убежать от того, что причиняет боль. Но ты знаешь способ справляться с ней. Ты не боишься встречаться с болью лицом к лицу, обуздывать ее и превращать ее во что-то прекрасное. Разве не это заставляло тебя писать музыку? А потом она нахлобучивает ему на голову пышный венок и, смеясь, убегает вперед по тропинке. Полу остается только последовать за ней. Он думает обо всем, что сказала ему Мэри. Конечно, он знает — и всегда знал — о своей невротической потребности, чтобы все всегда было идеально. Уже в начальной школе его прописи были самые аккуратные во всем классе — красивее даже, чем у девчонок (и это притом, что все остальные держали ручку в правильной руке!). Когда Пол подрос и в его жизни появилась музыка, он мог часами не выходить из комнаты, разучивая сложные аккорды и новые техники боя — до тех пор, пока не начнет отскакивать от зубов. Это он всегда был тем, кто требовал, чтобы они записывали одну и ту же песню раз за разом до тех пор, пока не получится идеально, и пусть Джон, Ринго и Джордж сколько угодно сверлят его тяжелыми взглядами и обмениваются неприличными жестами за его спиной. Было бы странно, думает Пол, если бы его перфекционизм, дающий о себе знать буквально в каждом деле, которого касается его рука, никак не отразился на его личной жизни. Пол всегда считал это достоинством, своей сильной стороной, он гордился своей дотошностью и железобетонной работоспособностью. Разве не это, утешал себя он после того, как Джон в очередной раз ушел из студии, хлопнув дверью, помогло им забраться так высоко? Джон всегда был человеком настроения, он мог часами сидеть за пианино, сочиняя, а мог сложить руки на груди спустя пять минут после начала репетиции, встать в позу — не хочу, у меня нет вдохновения. Они могли сколько угодно ходить вокруг него на цыпочках, упрашивая на все лады — это всегда было бесполезно, заставить Джона делать то, чего он не хочет, всегда было невозможно. Пол же не понимал саму концепцию слова «не хочу». Он довольно рано научился не зависеть от такой эфемерной и переменчивой штуки как вдохновение, если это вообще когда-либо было у него иначе. Он всегда умел играть по правилам и соблюдать условия, быть обаятельным, чтобы заполучить расположение нужных людей, и сочинять новые песни строго к обозначенному сроку. Его отношения с Джоном стали тем, что не вписывалось вообще ни в какие рамки. Здесь не было никаких правил, которые можно было выучить и соблюдать, потому что пытаться запихать Джона в какой-либо шаблон — все равно, что ловить ветер сачком для бабочек. Джон всегда был стихией, способной гениально созидать и так же гениально разрушать. Поэтому Пол, наверное, действительно требует от себя слишком многого. В конце концов, все, что бы ни происходило между ними, зависело от него лишь наполовину, всегда оставалась зона автономии Джона, в которой всегда творилось черт знает что. Они были из разных миров, существовали в разных плоскостях, которые никогда не должны были пересечься, но они пересеклись, и в этом пересечении произошел большой взрыв, породивший новую вселенную. Наверное, банальная фраза про противоположности действительно правдива, ведь как-то все это сплелось у них воедино — непредсказуемость и контроль, спонтанность и планирование, — все это как-то уравновесило друг друга, взаимно компенсировало слабые места и в итоге вылилось во что-то хорошее. Пол действительно хочет верить, что хорошего было все же больше — он все-таки всегда был главным по оптимизму. Гораздо хуже, думает он, было бы, если бы он осознал свои чувства к Джону только после смерти одного из них — тогда ему предстояло бы провести вечность в сожалениях и догадках о той стороне Джона, с которой он бы так никогда и не познакомился. Сейчас, по крайней мере, у него есть все эти трогательные воспоминания — маленькие сокровища, которые должны будут как-то скрасить для него ближайшие несколько тысячелетий. Рассветный луч, нашедший прореху в шторах и упавший светлым пятном на ресницы Джона. Его недовольное лицо спросонья и бардак в волосах. Тепло в его глазах, когда Пол ловил на себе его взгляд. Его руки с мозолями от струн, прикасающиеся к нему то робко и осторожно, то уверенно и жадно. Его голос с приятной хрипотцой — Джон мог говорить, петь или зачитывать телефонный справочник, Пол в любом случае был готов слушать его вечно. Тропинка, затерявшаяся среди высоких полевых трав, ведет их куда-то вперед, Пол не думает куда, хотя интуитивно, глубоко внутри себя, хорошо это понимает. Если его догадки верны, думает Пол, и теперь ему предстоит по второму кругу пролистывать страницы их романа и разрешать на каждом шагу свои внутренние конфликты, то он уже знает, каким будет следующий вопрос, на который ему предстоит искать ответ. Он пытается, он правда пытается заставить себя примириться с тем, что он не мог вести себя в соответствии с чувствами, которых даже не осознавал, но ведь так было не всегда. Ведь была чертова ночь в чертовом гостиничном номере и чертово джоново признание, перевернувшие кверху дном его персональный мир, вывернувшие его наизнанку. Пол не успевает додумать эту мысль до конца, когда на него падает тень. Тропа вывела их к подножью огромного сумрачного леса. Исполинские искореженные временем деревья стоят неприступной стеной, за их спинами блуждают тени и неестественное безмолвие, и тропинка, петляя между стволами, исчезает где-то в темноте чащи. В первое мгновение Пол ловит себя на малодушном нежелании идти туда. Он знает, что Мэри ни за что не станет его торопить и согласится торчать здесь в ожидании, когда он наберется смелости, еще хоть тысячу лет. Вот только Пол понимает, что сколько бы он ни ждал, этот лес никуда не денется до самого конца времен. Только не если Пол отважится войти в него и пройти его весь до конца. Поэтому он — не так уверенно, как бы ему хотелось — делает шаг вперед. Мэри, не колеблясь, следует за ним. Неподвижное солнце, бросив на прощание блеклый луч, исчезает за сплетением ветвей. Они долго идут в тишине, отыскивая тропу в папоротниках и мхе. В лесу царит безмолвие — не слышно ни пения птиц, ни скрипа старых деревьев, ничего. Мэри молчит, но Пол кожей ощущает, что она охотно поддержит любой разговор, который он инициирует. Вот только ему совсем не хочется говорить. Он понимает, что символизирует этот лес и почему здесь так темно и неуютно. Точно так же он чувствовал себя после того, как Джон сказал, что любит его. Сказать, что это было неожиданно — все равно, что не сказать ничего. Они уже были всемирно известны, и Полу уже приходилось слышать признания в любви, и он думал, что знает, как вести себя в таких ситуациях. Улыбаться, изображать смущение, которое он не испытывает, и неловко благодарить. Не было ни одного шанса, что это могло сработать с Джоном. Джон знал его наизусть, Джон видел его насквозь, Джон предугадывал его реакции с погрешностью, которой можно пренебречь. Джон отмахнулся от его нелепых попыток хоть как-то на это ответить. Пол не был смущен — он был ошарашен этой кирпичом свалившейся на него информацией, он чувствовал себя жуком, перевернувшимся на спинку и теперь изо всех сил болтающим в воздухе всеми шестью конечностями в тщетных попытках вернуться в устойчивое положение. Ему не хотелось улыбаться, и ему ни капли не было лестно. Первое время Пол преимущественно злился. Какого черта, думал он, Джон не прикусил свой язык. Пол предпочел бы этого не знать, он мечтал, чтобы был способ стереть себе память. Джон сказал, что это ничего не меняет, что все должно остаться по-прежнему. Он вел себя как ни в чем не бывало, и Пол старался тоже. Они продолжили переезжать из города в город, давать концерты и ночевать в одном номере, иногда даже в одной кровати — когда к одному из них приходило вдохновение, и он заражал этим второго, и они по полночи сочиняли по строчке свои будущие хиты, сидя в обнимку со своими гитарами зеркальными отражениями друг друга. Это происходило с ними прежде, не так ли? Потом гастроли закончились, они вернулись в Лондон и разъехались по своим домам, но все равно продолжили видеться почти каждый день, работая над новой пластинкой. Со стороны ничего не поменялось, но это была только видимость. Внутри себя Пол медленно сходил с ума. В его голове все время работали шестеренки, призванные найти выход из этой ситуации. Каждый раз, когда Джон оказывался непозволительно близко к нему или они оставались наедине, он начинал паниковать. Не потому, что боялся, что Джон может позволить себе что-нибудь лишнее, конечно, нет, а потому, что Пол просто не знал, как ему себя с ним вести. Ему нравилось проводить время с Джоном, он никогда не уставал от его компании, но теперь это был чертов лабиринт. Ему хотелось, как и прежде, работать и отдыхать вместе с Джоном, но он боялся, что его присутствие пробуждает в Джоне чувства и желания, которые не могут быть удовлетворены. Когда Пол позволял себе чуть отдалиться, он начинал бояться, что Джон решит, будто он его сторонится. Из этой чертовой ловушки не было ни одного приемлемого выхода. Они никогда не возвращались к разговору о том, что произошло в парижской гостинице. Джон вел себя как обычно — мог прикоснуться к его руке, отнимая у него карандаш, когда они работали над текстом песни, мог приобнять за плечи, когда они позировали для фото. Он всегда знал, когда нужно сделать шаг в сторону, ни одно его прикосновение не продлилось дольше необходимого ни на наносекунду, ни один его жест не был двусмысленным. Пол анализировал свои ощущения. Он всегда был тактильным человеком, ему нравились прикосновения, он любил объятия и поцелуи с девушками так же сильно, как секс. Прикосновения Джона никогда не доставляли ему неудобства — Джон был его соавтором, его лучшим другом, его самым близким человеком среди живущих. Между ними никогда не было места брезгливости или чему-то подобному. Еще будучи подростками, они миллион раз курили одну сигарету на двоих. Они могли пить из одной чашки или доедать друг за другом надкусанные сэндвичи. Во время гастролей они фактически вели совместный быт, как одна семья. Они пользовались одной уборной, и для них было в порядке вещей заходить по нужде, пока один из них в душе. Они даже могли вести при этом обыденные разговоры: «слышал новый альбом «роллингов», ничего так, да?» или «там осталось немного пиццы, тебе оставить, или я доем?». Полу понадобилось время, чтобы осознать, что запах Джона тоже не вызывает у него неприятных чувств. Они почти каждый вечер жарились под софитами, одетые в свои фирменные костюмы, и уходили в гримерку всегда взмокшими почти насквозь. Полу нравилось, как пахнут девушки. Даже когда они выливали на себя целый флакон духов, оказавшись с ними в постели, он ощущал их природный запах под мышками и на нижнем белье, и этот запах всегда заставлял его хотеть их еще сильнее. Запах других парней ему не нравился. Пол старался держаться подальше от Джорджа и Ринго, когда они уходили за кулисы, и для него стало настоящим открытием, что Джон, оказывается, всегда был исключением из этого правила. Потом Пол долго отказывался признаваться себе, что ему понравилось целовать Джона. Он старался не думать, что заставило его предложить Джону поцеловать себя в ту ночь, когда Пол узнал о его чувствах. Он просто был вдрызг пьян и выбит из колеи всем, что произошло перед этим, он просто не понимал, что делает, убеждал себя Пол, засовывая эти мысли в самый дальний чулан своего сознания с надписью «не открывать» на двери. Наверное, он просто хотел сделать для Джона что-то приятное, думал Пол. Джон был его лучшим другом, в конце концов, его самой близкой душой на всем белом свете. Пол не хотел, чтобы Джон страдал, только и всего. Он надеялся, что это послужит для него утешением. Потом они оба делали вид, что этого поцелуя никогда не было, конечно. Пол не знал, хотел ли он, чтобы Джон хранил его в своей памяти вечно, или он бы предпочел, чтобы Джон забыл о нем навсегда. Естественно, он никогда не спрашивал Джона о том, что он на самом деле чувствует по этому поводу. Джон тогда был пьян тоже, и всегда оставалась вероятность, что он вообще не помнил, что произошло той ночью. Они не обсуждали этот поцелуй, даже когда он перестал быть единственным и стал первым, но до этого Пол часто о нем вспоминал. Сначала он просто рассматривал его как интересный опыт. Пол никогда прежде не хотел поцеловать другого парня, но это все-таки был Джон, а Джон не вписывался ни в какие рамки и был исключением из всех правил. Поцелуй с Джоном ощущался не так, как поцелуи с девушками. У Джона были жесткие губы, и его рот казался как-то больше, чем у девушек, и он явно привык вести, в то время как большинство девушек предпочитают подчиняться, не говоря уже о том, что на момент их первого поцелуя Джон брился примерно сутки назад, и Пол, черт возьми, ощущал его щетину. Пол был уверен, что его непременно бы стошнило, если бы его поцеловал любой другой парень, но это был Джон, и это было непривычно, необычно и еще много всяких «не», но только не противно. На следующее утро и еще много дней после Джон вел себя с ним исключительно как друг, поэтому Пол не думал, что хотел бы это повторить, ну, просто потому, что это не вписывалось в его картину мира. До тех пор, пока однажды утром Джон не разбил яйцо посреди его кухни, на котором сам же поскользнулся спустя пару минут, и Пол выронил из рук все, что в них было, и кинулся его ловить, и они оба упали и оказались в точно такой же позе, как тогда в гостиничном номере. И что-то глубоко внутри Пола отозвалось на знакомую тяжесть Джона и его дыхание на щеке — что-то потаенное и неизвестное, как чудовище, скрывающееся под мирной гладью озера. Конечно, Джон слез с него в ту же секунду, невнятно бормоча извинения, и они продолжили готовить завтрак как ни в чем не бывало, но Пол очень четко понял внутри себя, что уже ничто никогда не будет как прежде, и сам он тоже уже не будет прежним. Они продолжили жить, как годами жили до этого, спали со своими девушками, время от времени изменяли им с поклонницами, но в то же время что-то кардинально изменилось, что-то глубокое и основательное, что определяет самую суть вещей. Пол боялся и готовил себя к тому, что впереди их ждет много неловких моментов. Он боялся, что будет ловить на себе многозначительные взгляды, что внимание Джона может перейти черту, стать слишком очевидным. Он все еще хотел бы ничего не знать, хотел бы не испытывать столько смятения и не быть тем, кто смотрит подолгу и ищет прикосновений. Полу по-прежнему нравились девушки и все многообразие взаимодействий с ними. Ему нравились женские тела, мягкость и округлость форм, ему нравились их маленькие хрупкие фигуры и высокие голоса, нравилось прикасаться к ним и когда они сходили с ума в его объятиях. Он никогда не хотел ничего такого с другим парнем, даже не задумывался об этом, это было ему интуитивно омерзительно, на уровне инстинктов. Но — боже всемилостивый — он хотел прикоснуться Джону. Он хотел разделить с ним эти волшебные мгновения. Это было похоже на наваждение. На какое-то гребаное проклятье. Пол хотел, чтобы Джон нарушил свое негласное обещание, чтобы он позволил себе что-нибудь лишнее, и Пол смог просто ответить на это. Он не хотел совершать первый шаг, не разобравшись в себе, он не хотел использовать чувства Джона ради удовлетворения своего любопытства и мимолетных прихотей, не хотел рисковать их дружбой. Но, черт возьми, Пол хотел его. Это было как взрыв, который долго назревал, неделями, месяцами или даже годами. К взрыву приводит множество факторов, ни один из которых не критичен сам по себе, они могут накапливаться долгое время, но когда они образуют фатальную совокупность, взрыв происходит в одно мгновение, и последствия его необратимы. И это тоже произошло в одно мгновение, просто Пол вдруг понял, что не выдержит больше ни минуты. Он вылез из кровати и объятий Джейн, игнорируя ее разочарование и вопросы, запихал себя в первую попавшуюся под руку одежду и уехал в Кенвуд, совсем как много месяцев спустя незадолго до своей смерти. Вот только тогда он был кристально трезвым. Джон был трезвым тоже — Пол не чувствовал запаха алкоголя, когда целовал его, прижав к входной двери. Наверное, он не всегда был таким трусом, каким стал потом, думает Пол, хотя он хорошо помнит, что ему тогда было страшно — так страшно, как еще никогда в жизни. Хотя, может быть, смелость заключается не в отсутствии страха, а в способности действовать, несмотря на страх? Он думает обо всем этом, а лес вокруг становится темнее и гуще, откуда-то как-то незаметно набегает туман, сизыми перьями стелющийся между деревьями, и тропу становится все труднее различать в полумраке и зарослях. Что-то смутно ощущается не так, и Полу требуется несколько мгновений, чтобы понять, что именно. Он так глубоко погрузился в свои мысли, что даже не заметил того момента, когда перестал слышать хруст веток под чужими ногами. — Мам? Лес отвечает звенящим безмолвием.

***

Пол не знает, сколько времени проходит. Какой-то отдаленной и крохотной частью своего сознания, которая не занята страхом и злостью, он думает, что ему пора завязывать со своей привычкой измерять все временем. Время — это валюта, которая обесценилась для него навсегда. Сначала он без особой надежды обыскивает ближайшие кусты, но единственное, что у него выходит — это окончательно потерять тропу. Потом он предпринимает довольно жалкую попытку вернуться к тому месту, где они заходили в лес, и долго бродит в полумраке, но так и не добивается хоть сколько-нибудь внятного результата — даже если допустить, что этот лес подчиняется тем же законам природы, которые действуют на Земле (на что Пол особо не рассчитывает), ориентироваться в нем почти невозможно. Пол даже не уверен, ходит ли он по прямой или наматывает круги — лес вдруг кажется не имеющим ни конца ни края. Впрочем, может быть, он такой и есть. Потом Пол запоздало понимает, что его бесплодные поиски перепутали все следы и что вообще-то ему следовало бы начать именно с них, если он действительно хотел найти Мэри, потому что теперь сделать это стало совсем невозможно. Молодец, Макка, злобно думает он, как всегда на высоте. Потом он долго сидит на каком-то поваленном дереве и соображает, что ему теперь делать. В памяти невольно всплывает, как в детстве мама учила его, как надо себя вести, если понял, что потерялся — надо оставаться на месте и ждать, когда тебя найдут. Вот только Пол не думает, что кто-нибудь станет искать его здесь, когда буквально все, кого он знал и любил, уже, должно быть, похоронили его и разошлись в разные стороны — решать все те проблемы, которые он наверняка создал им всем своей смертью. Интересно, какие похороны они ему устроили, думает Пол, чтобы не думать ни о чем другом, что-нибудь грандиозное с толпами рыдающих поклонниц и полицейскими кордонами или ограничились скромным междусобойчиком? Хотя, если к его похоронам приложила руку Джейн, ничего скромного не могло получиться по определению, думает Пол, и только потом вдруг понимает, что впервые с тех пор вспомнил про нее. Пол не хочет думать о ней, одна только мысль о ней заставляет его злиться, и он только теперь вдруг понимает почему, он только теперь понимает, что Джейн — это человеческое воплощение его совести, осуждение во плоти, это она месяцами ждала его с гастролей, прекрасно зная, что он ей изменяет, это она терпела его, когда он заваливался домой обдолбаным или пьяным — да, ругалась, да, читала нотации, но терпела, ставила ведро возле кровати и утром оставляла на тумбочке стакан воды и таблетку аспирина, прежде чем упорхнуть в свой театр. Он хотел испачкать ее в своей грязи, сделать достойной себя, а когда у него не получилось, он просто возненавидел ее. И после всего этого она все равно, Пол в этом уверен, организовала ему роскошные похороны. Это совсем не похоже на историю Джона и Синтии, которые начали встречаться, еще будучи нищими студентами. Пол наблюдал за развитием их отношений в прямом эфире, он видел, что Джон был влюблен, он ухаживал и добивался и вообще вел себя по-рыцарски (насколько он в принципе мог вести себя по-рыцарски). Пол же начал встречаться с Джейн просто потому, что ему очень хотелось жить в столице и тусоваться в элитных кругах, а у нее так кстати оказались богатые родители. Интересно еще, думает Пол дальше, совсем мрачнея, пришел ли Джон на его похороны, и если да, то как это было, сказал ли он хоть пару слов возле его могилы? Наверняка ведь сказал, Джон никогда не упускает возможности выступить, наверняка ведь ввернул какую-нибудь нелепую шутку, из-за которой все неловко смеялись, ведь Джон всегда делает это — шутит, когда ему больно. Пол надеется, что Синтия, Брайан, Джордж и Ринго сумеют повести себя правильно, что они сумеют определить с точностью до дюйма расстояние, которое нужно с ним выдерживать — не лезть слишком близко, но и не оставлять совсем одного. Потом Пол снова думает о том, куда, когда и — главное! — почему исчезла Мэри. Он заставляет себя помнить, что этот лес вокруг — всего лишь порождение его фантазии, и вообще, они оба и так уже мертвы, так что ничего особенно страшного произойти не может и не должно. Пол не знает, какой из вариантов утешит его больше: то, что Мэри ушла сама, или то, что ее принудила к этому какая-то внешняя сила, потому что оба они, если честно, утешают так себе. Она обещала оставаться рядом столько, сколько ему это будет нужно, напоминает он себе. А что, если она каким-то образом прочитала его мысли, как тогда на Земле, и ей стало противно оттого, как мерзко он себя вел?.. Чтобы неприятные мысли поменьше лезли в голову, Пол принимает решение пойти дальше, наугад, хоть и подозревает, что вряд ли это поможет. В одиночестве лес кажется еще более темным и неприветливым, впрочем, скорее всего, он действительно стал таким. Одиночество и темнота приносят ощущение холода — не призрачный фантом, а вполне себе настоящий холод, яркий и острый, как осколки льда, Пол даже сперва едва верит, что действительно его ощущает и как это странно, что за такое короткое время он успел отвыкнуть от физических ощущений. Потому что раньше холод был его близким другом, его тенью, доппельгангером, единственным, кто всегда был рядом, кто следовал за ним попятам. Так было всегда, сколько Пол себя помнил, но он так и не смог к этому привыкнуть, в нем всегда жило страстное желание избавиться от этого, сбросить, как неудобную одежду. Это желание толкало его в постель каждой девушки, которая была не против, оно заставляло его глотать колеса и запивать их любой жидкостью, которая горит, но ничто из этого по отдельности, ни все это вместе никогда не помогало ему почувствовать себя ни на градус теплее. Что-то похожее на тепло исходило только от гитары и тетрадки со стихами, но даже этого никогда не хватало, чтобы согреться, поэтому Пол продолжал неприкаянно метаться, тыкаться наугад, как слепой щенок, в надежде, что где-нибудь он нет-нет да и попадет в цель, как в детской игре «горячо-холодно», вот только в жизни его никто не направлял и не подсказывал. Так что со временем он научился слышать это свое внутреннее чутье и ориентироваться на него, даже когда логика и здравый смысл требовали от него противоположного, это оно заставило его оставить позади разочарованную и недоумевающую Джейн и ворваться к Джону среди ночи. И какое счастье, что Синтии и Джулиана не оказалось дома в ту ночь, потому что утро, когда Пол впервые проснулся в объятиях Джона, было первым в его жизни, когда он почувствовал себя по-настоящему тепло, когда все вдруг встало на свои места. И, думает Пол, он не переживет, если этот холод продолжит преследовать его и после смерти, как бы абсурдно это ни звучало, потому что тогда он не сможет не хотеть снова очутиться рядом с Джоном, а этого желания Пол себе никогда не простит. Нет, он будет изо всех сил надеяться, ну, или, по крайней мере, пытаться надеяться, что их встреча с Джоном произойдет настолько нескоро, насколько это только возможно, потому что Джон, в конце концов, заслуживает всего самого лучшего, что только может предложить земная жизнь, всех самых вкусных пирогов, самой лучшей музыки и самых красивых закатов. Пол не знает, что он еще может сделать, поэтому делает то, что умеет лучше всего — он полагается на свое чутье и следует за ним, слепо, наугад, через дебри и бурелом, и какая-то корявая сухая ветка задевает венок в его волосах и швыряет его ему прямо в руки. Пол смотрит на него, потому что он напрочь забыл о нем, потому что этот венок, как все остальное вокруг него — все, кроме холода — кажется каким-то ненастоящим, иллюзорным, призрачным. Пол смотрит на него и вспоминает, что сказала ему Мэри про цветы, которые выросли на почве, которую увлажнили его слезы, а потом одновременно происходит сразу несколько вещей. Откуда-то из глубины леса начинает звучать тихая мелодия, и ее звучание не похоже ни на один из музыкальных инструментов, которые Пол когда-либо слышал, а еще где-то вдалеке, среди искореженных от времени стволов загорается слабый мерцающий огонек. И Пол даже не принимает этого решения, все происходит как-то само собой, он просто вслушивается в мелодию и всматривается в огонек и следует за ними, потому что, он пока не знает почему и как, но они точно как-то связаны. И по мере того, как он приближается к ним, мелодия звучит все громче и отчетливее, и кажется, что у нее нет источника, что она исходит буквально отовсюду, висит в атмосфере как туман, а огонек увеличивается в размерах и в конце концов превращается в костер. Сплетение ветвей редеет, деревья расступаются, и Пол выходит на широкую лесную поляну, в середине которой горит огромный костер, а рядом с ним на старом бревне сидит и задумчиво смотрит в огонь Мэри. И как только Пол выходит на поляну, она вскакивает к нему навстречу, и они оба выпаливают «что произошло?» практически одновременно. — Я не знаю, — говорит Мэри, и в ее голосе еще слышаться нотки пережитого беспокойства. Но Пол продолжает сыпать на нее вопросами: куда ты ушла, почему ты исчезла, что вообще все это было, пока она не кладет свои руки ему на плечи, заглядывая в глаза. — Я не знаю, Поли, — повторяет она. — Я никуда не уходила, это ты вдруг исчез. Я ходила по лесу и пыталась тебя найти, а потом я увидела огонь и пришла сюда и с тех сижу здесь и жду, вдруг ты тоже увидишь свет и придешь. А потом произошло вот это, и я не знаю, что все это значит. Она показывает рукой куда-то в сторону, и Пол видит, что неподалеку от них среди деревьев горит еще один костер, а чуть подальше еще один, и еще, и еще, и все вместе они выстраиваются в кривую линию, уходящую куда-то вдаль, будто кто-то специально разжег их все, чтобы указать им путь. И Пол знает, что это значит, как знает и то, что сдаться своим чувствам к Джону было единственно верным решением в той ситуации, возможно, вообще самым лучшим и правильным из всех решений, которые он успел принять в своей жизни, поэтому теперь он делает то же самое — он берет Мэри за руку и идет туда, где тепло. Тропа из огней выводит их из леса прямо на широкий песчаный пляж — в лицо резко бьет влажный морской ветер с запахом соленой воды. Пляж тянется от горизонта до горизонта, бескрайние дюны из белого песка, по небу плывут пушистые, похожие на вату облака, и справа, бросая на воду блестящие искры, неподвижно висит знакомое солнце. И Пол так бесконечно рад снова его видеть после темноты леса, что никак не может на него насмотреться, он вспоминает как-то смутно, будто это было очень давно, что на Земле смотреть на солнце было трудно, что глаза быстро уставали и начинали слезиться, но на это солнце смотреть совсем не трудно, и он не знает, дело тут в солнце или в его глазах. Пол смотрит на него и смотрит и даже не сразу замечает, когда на горизонте появляется какая-то точка. Точка медленно приближается и растет, приобретая очертания человеческой фигуры, и Пол едва верит своим глазам, потому что он впервые видит здесь, в чертогах своей души, другого человека кроме Мэри и него самого. Фигура подходит ближе, и уже становится ясно, что это женщина — она идет по песку босиком, набегающие волны омывают ее ноги и мочат края легкого летнего платья в цветочек, на локте у нее висит плетеная корзина, а на голове — соломенная шляпа, из-под которой ветер выбивает волнистые ярко-рыжие пряди. Шляпа бросает тень на ее лицо, но Пол все равно ее узнает, даже не по волосам, а каким-то внутренним чутьем, еще издалека. Она идет к ним не спеша, то и дело останавливаясь и что-то подбирая с земли в свою корзинку, и кажется совершенно увлеченной своим занятием, но когда она подходит к ним ближе, она нисколько не выглядит удивленной. — Привет, Пол, — говорит она, задирая подбородок, чтобы смотреть на него из-под полей шляпы, и улыбается так, будто он всего лишь в очередной раз зашел к ней на чашку чая. Что-то внутри Пола болезненно сжимается, потому что он только теперь вдруг видит и понимает, сколько в ее лице знакомых черт. — Привет, Джулия, — отвечает он. — Ты стал совсем красавчиком, моему Джонни так повезло, — говорит она, ласково ущипнув его за щеку. — Не буду спрашивать, как тебя угораздило, но… жаль, очень жаль. Собственно, я здесь, чтобы передать тебе вот это. Она лезет в свою корзинку, полную цветных ракушек, и отдает ему сложенный вчетверо листок бумаги. Пол разворачивает его и забывает обо всем, и о Джулии, и о Мэри, и обо всех своих вопросах к ним обеим, потому что листок весь исписан неровным почерком Джона. Пол забывает обо всем и только как-то вскользь думает, как бы, наверное, бешено колотилось его сердце, если бы он был жив. Он перечитывает письмо три раза, от первого до последнего слова, прежде чем смысл написанного наконец до него доходит.