В тени солнца

Следующим утром Джона будит чей-то пронзительно громкий визг на запредельно высокой ноте. Первая мысль, которая посещает его голову в этот день — о том, что это уже становится чертовски неприятной утренней традицией. Джон не сразу понимает, в чем дело, но как только его слепые глаза отыскивают источник неприятного звука, послужившего причиной его пробуждения, все сразу же становится на свои места. На пороге гостиной стоит Джейн. Конечно, суматошно думает Джон своей ничего не соображающей головой, с его стороны было бы бесконечно наивно ожидать, что воскресение Пола останется от нее в тайне — если не вообще, то хотя бы на сколько-нибудь продолжительное время — пока он не придумает, как с ней лучше быть. Джон вовремя замечает, что все еще продолжает держать Пола за руку, но после короткого размышления решает ничего с этим не делать. Он пока еще не определился, какой процент правды, по его мнению, Джейн стоит знать, но опыт ему подсказывает, что чем меньше врешь — тем меньше шансов спалиться. Он нетвердо поднимается на ноги — тело болит и не слушается после сна в неудобной позе. Вчера, вспоминает Джон, после того, как запасы алкоголя в доме иссякли, он не знал, чем себя занять, и нашел в своем пальто Библию, которую дал ему отец Питер и которая так и осталась в его кармане с того ужасного дня на кладбище. Долго читал Евангелие в свете фонарей, сидя у окна, слушал, как стучит по стеклу мелкий дождичек и сопит во сне Пол, смотрел, как танцуют на стенах и потолке тени деревьев. Потом ему это надоело, и последующие несколько часов он провел на полу возле дивана, рассматривал паутинки вен на веках Пола и гадал, снятся ли ему сны и если да, то какие. И, похоже, в какой-то момент отрубился сам. Ему снилось, что он стоит в центре площади со всех сторон окруженный людьми в одежде как у статуй из музейного зала, посвященного истории античности, а на трибунах стоит Брайан в римском доспехе и толкает речь. Джон плохо помнит ее содержание, но общий смысл брайановского спича сводился к тому, что он сделал все, что было в его силах, чтобы помочь Джону и спасти его, но невозможно спасти того, кто не хочет быть спасенным, поэтому теперь он умывает руки. Джон ждет, что его приговорят к распятью, но его всего лишь выгоняют из города, а потом он бродит по пустыне под палящим солнцем и зовет Пола до тех пор, пока визг Джейн не возвращает его в реальность. Джон хотел бы, чтобы Джейн тоже была всего лишь частью его бредового сновидения, но неприятные ощущения в теле и ладонь Пола в его руке настолько реальны, что ему все же приходится признать, что он проснулся. Джейн не смотрит на их руки. Ее стремительно наполняющиеся влагой глаза прочно прикованы к Полу. То, что Пол, чьи похороны она организовала несколько дней назад, теперь как ни в чем не бывало наблюдает за ней из-за плеча Джона, ее, похоже, не то чтобы шокирует. По крайней мере, не настолько, как Джон мог бы ожидать. Какое-то время они стоят втроем в центре комнаты и молча смотрят друг на друга, как в какой-нибудь нелепой сцене из какого-нибудь идиотского фильма. — Поли… — наконец выдыхает Джейн, несмело ступая вперед. Джон поддается естественному для него порыву защищать Пола от чего бы то ни было и вырастает на траектории ее движения, оттесняя Пола себе за плечо. — Что ты здесь делаешь? — нелепо спрашивает он. — Как ты попала в дом? — Вообще-то я живу здесь, Джон, — отвечает Джейн. — У меня есть ключи. Отойди. Джон не шевелится. Джейн несколько мгновений смотрит на него с недоумением, а потом ее глаза гневно сужаются, и она грубо отпихивает его в сторону с неожиданной для девушки ее комплекции силой и кидается Полу на шею. Джон остается стоять рядом и смиренно наблюдает, как Джейн пятнает лицо Пола своей помадой, разбавляя поцелуи приторными признаниями в любви. Пол предсказуемо не отвечает на страсть своей невесты взаимностью, но Джейн этого, похоже, совсем не замечает. Нет, Джон не ревнует и вообще никогда не ревновал Пола к Джейн. Джон никогда не верил в их нереалистично-театральную историю любви: самый симпатичный мальчик из бойз-бэнда и перспективная актриса из уважаемой семьи — если бы Джон не видел все это своими глазами, он бы решил, что это очередная сопливая история для маленьких девочек, не имеющая ничего общего с реальностью. Джон никогда не смотрел на Джейн как на соперницу — кого-то равного ему по силе и амбициям, Джейн никогда не вызывала в нем сильных чувств, максимум раздражение, какое вызывает соринка в глазу или камешек в ботинке — что-то такое крошечное и незначительное, что, конечно, провоцирует массу неудобства и, бывает, портит настроение, но все же никогда не приводит к катастрофе. Джон всегда был готов в любой момент отпустить Пола к Джейн или любой другой девушке, да хоть к собаке этой его ненаглядной, Джон сделал бы это в ту же секунду, как только Пол попросил бы его об этом, но только потому, что хочет уважать его выбор, а вовсе не потому, что верит, будто то, что связывает Пола и Джейн — что-то настоящее и весомое. Джон знает, что Полу просто нужно, чтобы все было идеально — он и сам не раз испытал на своей шкуре всю мощь его перфекционизма, когда Пол заставлял их раз за разом перезаписывать одну и ту же песню, но каждый раз все равно оставался чем-то недоволен. Джону едва хватало ресурсов, чтобы противостоять темпераменту Пола в студии, последнее, что он собирался делать — это учить его, как ему строить свою личную жизнь. Если Полу хочется, думал Джон, водить за нос весь мир, показывая ему идеальную картинку своих отношений с Джейн, втихаря изменяя ей со всеми, кто хочет, включая Джона, то Джон примет это, как и любой другой выбор, который Пол сделает. Джон был готов к тому, что Джейн будет мозолить ему глаза какое-то — и, вероятно, весьма продолжительное — время, потому что, очевидно, она была нужна Полу как важный элемент идеального мира, в котором Пол хотел жить (или верить, что живет), но все же Джон хотел бы свести свои контакты с ней к минимуму. Перспектива начать день с объяснений с неуравновешенной подружкой Пола кажется ему привлекательной примерно настолько же, как и идея зайти в вольер с тигром, и это даже почти не метафора. Джон действительно охотнее бы теперь сразился с голодным хищником, чем попытался что-то донести до Джейн — даже если бы во всей этой истории не было столько абсурдных нюансов. Он знает, что она все равно его не услышит, а даже если и услышит — то только то, что сама решит услышать. Еще не до конца проснувшийся мозг упрямо отказывается генерировать гениальные идеи, как выходить из этой ситуации, поэтому Джон подавляет свое первое желание — оттащить Джейн от Пола за волосы и вышвырнуть ее к черту из дома — и по-приятельски подхватывает ее под локоть. Он, конечно, рассчитывал, что у него будет время подготовиться и разыграть перед Джейн один из этих спектаклей, которые она так любит, но что уж тут теперь поделаешь. Придется импровизировать. — Джейн, — ласково говорит Джон. — Пойдем что ли выпьем кофе? Конечно, чашка кофе не избавит его от Джейн и не подскажет ему нужных слов, но она хотя бы поможет выиграть немного времени. Джейн предсказуемо тащит Пола с собой, и Джону это не нравится — даже если Пол действительно совсем ничего не понимает, обсуждать его в его присутствии кажется Джону чем-то крайне сомнительным с точки зрения морали. Хотя с другой стороны, мысленно рассуждает Джон, рыская по кухонным шкафчикам в поисках чего-нибудь хотя бы отдаленно напоминающего кофе, в таком случае остается вероятность, что Джейн окажется не такой идиоткой, как он о ней думает, и все-таки сделает какие-нибудь выводы самостоятельно. — О, не утруждайся, Джон, — мурлычет Джейн. — Я сама. Ну да, злобно думает Джон, это же ее дом, ее кухня и ее кофе. Он здесь в гостях. Он знает, что в числе тех денег, на которые был куплен этот дом, не было ни пенни из кармана Джейн, но она все равно, похоже, чувствует себя здесь полноправной хозяйкой, и, как бы неприятно ни было Джону это признавать, у нее есть для этого основания. Интересно, думает он, насколько серьезно Пол говорил в тот раз, когда предлагал Джону переехать к нему и жить вместе? Вот бы увидеть лицо Джейн, когда они появились бы тут вдвоем и сообщили ей эту новость. Пока Джейн колдует над кофе, Джон пользуется моментом, чтобы лишний раз взглянуть на Пола — а вдруг что-то изменилось, вдруг за ночь произошло какое-нибудь чудо? Но, как опытному врачу хватает одного беглого взгляда, чтобы поставить правильный диагноз, Джону его хватает, чтобы понять, что его надежды в очередной раз не оправдались. Раньше Джон не придавал этому большого значения, потому что это всегда было чем-то естественным, но ему всегда было достаточно только мельком посмотреть на Пола, чтобы угадать, о чем он думает, достаточно было только почувствовать его присутствие, и Джон уже знал, в каком он сегодня настроении, но почему-то теперь это больше так не работает, почему-то теперь, когда Джон смотрит на Пола, ему кажется, что он пытается читать книгу, написанную на иностранном языке. Будто ниточка, которая связывала их всю жизнь, действительно порвалась той проклятой ночью, и сколько бы Джон ни топтался на месте, растерянно теребя в руках свою половину нитки в надежде завязать в узел разорванные концы, никто не выйдет ему навстречу. Как они умудрились, думает Джон дальше, имея такую сильную связь — им даже ничего не пришлось для этого делать, она возникла сама по себе, — все разрушить, как они умудрились превратить связывающую их нить в перетягивание каната? Нити так легко рвутся, если тянуть их в разные стороны. — Как ты узнала? — понуро спрашивает Джон, когда Джейн ставит перед ним чашку кофе и усаживается напротив в нервирующей его близости от Пола. — Син рассказала мне, — со счастливейшей из улыбок сообщает Джейн. Настроение Джона, и так колеблющееся между «отвратительным» и «ужасным», при упоминании Синтии стремительно скатывается к отметке «ужасно отвратительное». Джейн интерпретирует его выражение лица по-своему. — О, вы обязательно помиритесь, — мурлычет она и, уставившись на Пола влюбленным взглядом, глупо хихикает: — Настоящая любовь способна преодолеть любые преграды, правда, Поли? Ты чертовски права, подруга, хочет ответить Джон, но поскольку вопрос был адресован не ему, решает оставить его без ответа. — Нет, — говорит он вслух. — Мы не помиримся. Я ухожу от Синтии. Джейн складывает губы в форме буквы «о» и несколько раз глупо хлопает ресницами. — Ну, в таком случае, — поет она, взяв себя в руки, — я верю, что ты еще обязательно встретишь свою любовь. Джон думает, что еще несколько минут ее бездарной театральщины — и его психике будет нанесен непоправимый ущерб. Идея скрутить Джейн и выставить ее из дома силой кажется ему все больше заслуживающей рассмотрения. Джон смотрит на Пола — тот изучает свое отражение в чашке с кофе с таким видом, словно все вокруг, включая руку Джейн на его запястье, совершенно никак его не касается. Интересно, думает Джон, как ему удавалось выносить ее столько времени? В общем-то только мысль о том, что ему придется как-то объяснять Полу исчезновение Джейн, когда к нему вернется память и все остальное, останавливает Джона от того, чтобы решить рыжую проблему кардинально. Он выбирает менее радикальный, но все равно опасный путь. — Я уже ее встретил, — говорит Джон. Джейн резко опускает чашку на блюдце — немного кофе переплескивается через край — и поднимает на него свой взгляд из-под рваной челки. То, что Джон видит в ее лице, заставляет его невольно поежиться и вжаться в кресло. Словно Джейн решила наконец сбросить маску легкомысленной дурочки и показать Джону свое настоящее лицо, которое на контрасте с нее недавним спектаклем действительно впечатляет. У Джейн серое, цвета дешевой газетной бумаги лицо с отеками под глазами, словно она несколько суток пила или плакала (или и то, и другое вместе), но это не то, на что Джон обращает внимание в первую очередь. Больше всего его поражает ее взгляд — уязвленный и раненный, но при этом щедро сдобренный колючей решимостью. Такой мог бы быть у угодившего в капкан зверя, который не может убежать и вынужден наблюдать за приближением охотника, но все равно собирается бороться за свою жизнь до конца. — Джейн, — осторожно начинает Джон. Он не знает, что он собирается ей сказать. А что он может ей сказать? Что вообще обычно говорят в таких случаях? Черт возьми, Джон никогда прежде не бывал в таких ситуациях. Он, честно говоря, в глубине своей души верил, ну, или по крайней мере надеялся, что в чувствах Джейн к Полу нет ничего серьезного. Он был готов к тому, что ему придется побороться с ее упрямством — девочки вроде Джейн чертовски не любят проигрывать, — но он не был готов к тому, что она и впрямь окажется с разбитым сердцем. — Не надо, Джон, — произносит она дребезжащим голосом, как это всегда бывает, когда в горле ком. — Не трудись. Ты разлюбил Синтию — ладно, так бывает. Наверное, она не очень тебе подходила. Наверное, тебе было с ней скучно. Наверное, тебе нужен кто-то равный тебе, кто-то чокнутый, увлеченный творчеством и так далее… — Я не разлюбил Синтию, — перебивает Джон. — Я полюбил Пола. Это разные вещи. Джейн рвано втягивает в себя воздух, будто борется с желанием заплакать или закричать. — Ты знала о нас, — несколько запоздало догадывается Джон. — Конечно, я знала! — выплевывает Джейн. — Трудно было не узнать, когда вы особо и не прятались. Скажи, Джон, мужчины все такие безмозглые, или это только нам с Синтией так повезло? Джон думает, что это риторический вопрос, и решает на него не отвечать. — Синтия думала, что у вас все серьезно, — продолжает Джейн. — Она думала, что вы любите друг друга, — она кривится, словно съела что-то испорченное. — Но я понимаю, что происходило на самом деле. Я правда понимаю, Джон. В театре это происходит постоянно, я видела такое тысячу раз. Тебе надоела твоя скучная жена-домохозяйка, другие девушки вешаются на тебя гроздьями и прыгают в твою постель по щелчку твоих пальцев, тебе больше не нужно добиваться женщин, любая из них уже готова ради тебя на все. Я же знаю, что вам, мужчинам, не так нужен сам секс, сколько борьба за него, вам нужно победить и завоевать. Нет ничего удивительного в том, Джон, что тебе стало скучно и захотелось поэкспериментировать. А кто лучше подходит для сексуальных экспериментов, как не твой лучший друг, с кем вы вместе прошли через половое созревание, через эту его ритуальную групповую мастурбацию и прочие мерзкие атрибуты? Я не ханжа, и я не такая пуританка, как Синтия, я не осуждаю геев и все такое, у меня в труппе половина таких, и то только потому, что другая половина — женщины. Я правда все понимаю. Но я хочу, чтобы ты тоже смотрел на вещи реалистично, Джон. Я не знаю, как тебе удалось запудрить Полу мозги настолько, что все это зашло так далеко, я не знаю, какой чуши ты ему наплел и как тебе удалось втянуть его в свои грязные игрища, но я не позволю этому продолжиться! У Джона есть по десять контраргументов к каждому из ее тезисов, но под конец ее речи остается только один вопрос. — Ты — что, прости? — Я не позволю! — визгливо повторяет Джейн. — Я не отдам тебе Пола! — Он же не твой трофей, идиотка, — в сердцах говорит Джон. — И не твой тоже, придурок! Найди себе кого-нибудь другого, я уверена, на свете есть полно парней, которые будут счастливы оказаться в твоей постели! А Полу нравятся девушки! Ему нравлюсь я! Мы помолвлены! Джейн тычет Джону в лицо свою левую руку — на безымянном пальце блекло поблескивает тонкое кольцо с неброским камнем. Пол мог бы раскошелиться и на что-нибудь посолиднее, внезапно думает Джон, и от этой мысли ему вдруг становится как-то ненормально весело. Неужели Джейн действительно настолько недогадливая, что даже теперь ничего не понимает? Джон замечает, как трясутся ее руки. Он знает, что в любом споре всегда побеждает не тот, кто прав, а тот, кто сохраняет спокойствие до последнего. Это будет легкая победа, думает Джон. Пусть даже обвинения Джейн больно его ранят, метко попадая по его сомнениям и опасениям. — А я женат, — замечает Джон. — И что дальше? Ты действительно настолько наивна, что думаешь, будто кольцо на пальце когда-либо кого-либо останавливало? — Если бы Пол не хотел быть со мной, он бы не сделал мне предложение! — В твою очаровательную головку не приходила мысль, что это могло быть попыткой бросить пыль в глаза общественности? Или тебе. Или всем вместе, — говорит Джон и, чуть подумав, пускает в ход свое главное оружие. С этим фарсом давно пора заканчивать. — Той ночью он сказал мне, что хочет тебя бросить. Чтобы быть со мной. — О, ты хочешь поговорить о той ночи, Джон? — резко интересуется Джейн. — Ты точно в этом уверен? Я не знаю, что произошло между вами тогда, но я знаю, что он попал в аварию по дороге домой от тебя. Не знаю, что ты сказал ему, но я уверена, что это произошло именно из-за этого. Он умер из-за тебя, Джон! И я не позволю тебе снова навредить ему! Джону кажется, что чья-то гигантская рука сжала в кулаке его ребра и из легких разом вышел весь воздух, как из воздушного шарика, который проткнули иголкой. — Окей, — произносит он. — Пусть я виноват в смерти Пола. Но это моя любовь воскресила его. Моя, Джейн. — Любовь! — выплевывает Джейн. — Не смей называть то, что происходило между вами, любовью! Твоя, если ты хочешь называть это так, любовь свела его в могилу! — И она же подняла из нее. — О, так ты даже не споришь! — А что ты называешь любовью, Джейн? — спрашивает Джон. — То, что происходило между вами? Да это недоразумение под названием «ваши отношения» и так висело на волоске. И это было очевидно всем, кроме тебя. — У нас были идеальные отношения, пока в них не влез ты! — Видимо, нет, раз уж у меня нашлось что-то, чего не было у тебя. И ты еще глупее, чем кажешься, если действительно думаешь, что свадьба могла бы здесь что-нибудь изменить. — По крайней мере, у нас могла бы быть свадьба! А какое будущее у ваших отношений, Джон? Ты представляешь, что будет, если люди узнают правду о вас? Чего ты хочешь? Стремительное и необратимое завершение карьеры? Тюремный срок за содомию? Ты этого хочешь, Джон? — Мне кажется, или ты мне угрожаешь? — интересуется тот. Джейн моментально прикусывает язык. Джон смотрит на нее, в ее стремительно сереющее пуще прежнего лицо, как она беспомощно открывает и закрывает рот, словно выброшенная на берег рыба, в попытках отыскать какие-нибудь слова, которые смогли бы вытащить ее из этой ловушки, в которую она же себя и загнала своим длинным языком, и больше не чувствует к ней никакого сочувствия. — И ты еще что-то рассказываешь мне о любви, серьезно, Джейн? — спрашивает Джон, решив из милосердия добить ее, чтобы не мучилась. — Когда ты готова отправить Пола за решетку из мести за то, что он выбрал не тебя? В этом вся разница между нами. Я хочу, чтобы он был счастлив. И если я не тот, кто ему нужен, клянусь, я отойду в сторону и не буду мешать. А тебя его мнение, похоже, совсем не интересует. Джон понимает, что он, мягко говоря, несколько лукавит, учитывая, что они с Джейн тут только что грызлись как собаки в попытках поделить Пола между собой, словно игрушку, прямо в его присутствии, но Джон оправдывает себя тем, что Полу в его нынешнем состоянии всяко лучше будет остаться с ним. Джейн же, думает Джон, не может оправдать ничто. Он наблюдает, как ее глаза стремительно наполняются влагой — несколько слезинок срываются вниз и скатываются по щекам, живописно оставляя за собой черные следы от косметики. Джону кажется, что это слишком кинематографично, чтобы выглядеть естественным. Джейн одновременно с опаской и беспомощно переводит взгляд на Пола, будто только теперь осознала, что он все это время был здесь. — Нет, — почти бесшумно выдыхает она, хватая его за обе руки. — Это не так… Поли, я клянусь, что это не так… Ты же понимаешь, что это он меня довел, заставил сказать, не подумав? Почему он опять влезает в наши отношения, почему ты позволяешь ему это делать, почему ты позволяешь ему так со мной разговаривать?.. Бледные руки Джейн карабкаются на плечи Пола, как какие-нибудь уродливые гигантские пауки, цепко впиваются пальцами, будто клещами. Джон смотрит на ее остро заточенные ноготки и думает, что это должно быть больно. Пол нисколько не меняется в лице, но Джон замечает его едва уловимое, пусть даже чисто рефлекторное, продиктованное естественным стремлением держаться подальше от непонятных вещей, движение прочь от нее. — Скажи ему! — требовательно кричит Джейн Полу в лицо, продолжая свое наступление. — Скажи ему, пусть убирается из нашего дома, и мы забудем обо всем этом, как о страшном сне! Клянусь, я никогда не упрекну тебя ни в чем, только, пожалуйста, пусть он наконец оставит нас в покое… — Да, Пол, скажи ей, — вставляет Джон. Видит бог, он не хотел этого, но Джейн не оставила ему иного выбора. — Скажи ей то, что ты сказал мне той ночью. Что ты хочешь уйти от нее и быть только со мной… — О, заткнись, Джон! — огрызается Джейн и тут же продолжает намного мягче: — Неужели ты не видишь, Поли, как он пытается тобой помыкать? Он же промыл тебе мозги и полностью подчинил себе!.. — Я хочу уйти от тебя, — невозмутимо произносит Пол, с равнодушием глядя в лицо Джейн. — И быть только с Джоном. Джейн застывает с раскрытым ртом и несколько раз глупо хлопает глазами. Ее руки тяжело падают на колени. — Ты… ты ч-что?.. — выдавливает она, задыхаясь то ли от слез, то ли от возмущения. — Ты все слышала, — говорит Джон, когда Джейн потерянно переводит взгляд на него. — Думаю, дверь ты найдешь сама. Ключи можешь оставить в прихожей. Джейн еще несколько мгновений не шевелится, хмурится, глядя в одну точку, будто действительно вдруг перестала понимать английский, а потом вдруг улыбается как-то страшно и дико и тихо смеется каким-то совершенно безумным смехом — у Джона даже мурашки бегут по коже. Не переставая смеяться, Джейн поднимается со своего места и заносит руку для удара. Джон не успевает среагировать — звук пощечины оглушает даже его. Джон застывает на месте, на полпути к этой гротескно экспрессивной скульптурной группе расстающейся пары, и во все глаза наблюдает, что будет дальше. Происходящее превосходит все его ожидания. Пол медленно выпрямляется, прижимая ладонь к покрасневшей щеке. Поднимает на Джейн свой ничего не выражающий взгляд. И бьет ее в ответ. Удар выходит таким сильным, что Джейн распластывается на полу в нескольких шагах позади того места, где она только что стояла. — Эй-эй-эй, подожди! — вопит Джон, мгновенно выйдя из оцепенения, и бросается к Полу, чтобы в последний момент успеть перехватить его руку, занесенную для нового удара. — Хватит. Не трогай ее. Рука Пола в его пальцах моментально расслабляется, а Джейн нелепо пятится ползком, глядя на них ошалевшими круглыми глазами. — Ты все еще недовольна тем, что я влезаю в ваши отношения? — не может сдержать злорадства Джон. — Вы двое пожалеете об этом, — рычит Джейн, неуклюже поднимаясь на ноги. — Что ж, поздравляю вас с тем, что вы нашли друг друга, вы определенно друг друга стоите. Будьте счастливы. Пока можете. Потом она нервно сдергивает с пальца кольцо, швыряет его на пол и, твердо стуча каблуками, направляется к двери. — Лучше бы ты оставался мертвым, Пол Маккартни, — гневно выплевывает она, остановившись на пороге. — Для твоего же собственного блага. И нас всех. Джейн бросает на них еще один испепеляющий взгляд и стремительно уходит. — Верни собаку! — вопит Джон ей вслед. За стеной громко хлопает входная дверь. Тишина после ухода Джейн кажется звенящей. Джон не хочет думать о том, что означали ее последние слова. Он думает о том, что с ним не так и почему иногда он начинает создавать лишние проблемы на ровном месте и не может остановиться. — Извини за это, — говорит Джон, невесомо очерчивая кончиками пальцев контуры красного пятна на щеке у Пола. — Я не подумал, что она будет распускать руки. Больно? — Немного. — Зачем ты ударил ее? — Она ударила меня. — Понятно, — кивает Джон. — Ты понял, за что она тебя ударила? — Нет. Джон еще раз кивает, а потом идет к холодильнику, достает из него пару кубиков льда и заматывает их в полотенце. — Вот, приложи, чтобы не было синяка, — говорит он. — И больше не бей людей, особенно девушек. Я буду сам со всем разбираться. — Хорошо, Джон. Джон возвращается на свое место и без удовольствия допивает остывающий кофе, втихаря поглядывая на Пола. Тот послушно прижимает к щеке полотенце со льдом, флегматично ковыряя указательным пальцем свободной руки застарелое пятно на столешнице. Капельки подтаявшего льда падают вниз, а Джон вспоминает, как несколько дней назад он смотрел на снежинки на лице Пола и мечтал, чтобы у него было достаточно тепла, чтобы растопить их. Тогда, думает Джон, он был бы счастлив, если бы это произошло, он никогда не думал, что его счастье может зависеть от такой мелочи как пара капель воды, а теперь, казалось бы, у него перед глазами самое что ни на есть неопровержимое доказательство того, что сердце Пола бьется, наполняя его тело теплом и жизнью, а Джон чувствует лишь щемящую за грудиной тоску. В молчании его вопросы растут и множатся, как плесень в забытой на неделю грязной тарелке. Джон хочет что-нибудь сказать, разбить эту гнетущую тишину, но в голову как назло не приходит ничего подходящего. Если он начнет озвучивать свои вопросы, вряд ли Пол сможет на них ответить, но даже если вдруг и сможет, то ответы его — вероятнее всего — Джону не понравятся и — совершенно точно — породят массу еще менее приятных вопросов. Джон хочет, чтобы Пол заговорил первым, спросил его о чем-нибудь — ну, например, почему Джон запретил ему бить людей, если вчера сам же просил его ударить, а потом еще ударил девушку, но Пол молчит. А Джон рассматривает его невыразительное, похожее на маску лицо и думает, что происходит у него в голове, есть ли у него мысли, может ли он использовать логику и выстраивать причинно-следственные связи? — Я хочу есть, — говорит вдруг Пол. Джон едва не вздрагивает оттого, насколько неуместно невозмутимо это звучит после всего, что только что произошло. Будто Полу совсем нет дела до того, что двое людей только что чуть не перегрызли друг другу глотки из-за него, а потом он получил по лицу от одной из них и чуть не отправил ее в нокаут в ответ. Будто во всем этом не было ничего такого из ряда вон. Ничего, заслуживающего эмоционального отклика. — Окей, — говорит Джон. — Сейчас что-нибудь придумаю. По крайней мере, память у Пола работает как надо, думает он, изучая полупустые полки. Может быть, с надеждой рассуждает Джон дальше, у него получится починить его? Он расскажет Полу все, что знает о нем, научит его всему, чему необходимо. Может быть, если он будет достаточно терпеливым и настойчивым, он сможет заставить Пола запомнить все, что нужно, может быть, у него получится сделать его таким, каким он был прежде? В одном из шкафчиков Джон находит упаковку кукурузных хлопьев, а в холодильнике — не иначе как по счастливому стечению обстоятельств — закрытую коробку молока. Пол оставляет без внимания ложку, которую Джон по привычке оставляет возле тарелки, и долго пялится на плавающие в молоке хлопья с видом, будто столкнулся с неразрешимой задачей. Джон усаживается напротив и с каким-то прямо-таки исследовательским любопытством ждет, что он будет делать дальше. В конце концов Пол осторожно опускает палец в молоко и тянет его в рот. — Вот что, приятель, — не вытерпев, говорит Джон. — Давай-ка завязывать с этим. Будем учиться есть как нормальные люди. Бери ложку и делай как я. Пол без интереса наблюдает, как Джон расправляется со своими хлопьями, и послушно берет ложку правой рукой. — Дай угадаю, — начинает Джон. — Ты не в курсе, что ты левша? Пол отвечает ему растерянным взглядом, хотя, Джон так подозревает, растерянным его делает лишь его воображение. — Проехали, — говорит он. — Какой рукой ты ударил Джейн? — Этой? — осторожно предполагает Пол, неуверенно приподнимая левую руку. — Вот в нее и бери ложку. Так тебе будет удобнее. — Ты сказал, делать как ты. — Да, сказал, — теряя терпение, отвечает Джон. — Окей, я понял. Слушай. Я собираюсь научить тебя паре вещей. Поэтому давай сразу договоримся, что то, что я делаю этой рукой, ты делаешь другой, понятно? — Понятно, — бесцветно соглашается Пол. Вопреки опасениям Джона Пол обходится с ложкой гораздо умелее, чем ребенок, которого только-только приучают есть самостоятельно, — будто он умеет это делать, но по каким-то причинам не помнит, что умеет. Джон невольно вспоминает, как, когда этот этап преодолевал Джулиан, Синтия переодевалась по несколько раз на дню, и вздыхает с облегчением. Он бы не пережил, если бы ему пришлось проходить через то же самое — хватит с него того, что он и так обучает элементарным навыкам самообслуживания взрослого человека. Потом Джон тщательно следит, чтобы Пол слопал все хлопья. В эти минуты он самому себе напоминает Мими, и от этого ему становится тошно вдвойне. Такими темпами ему и задницу подтирать придется, думает Джон, и эта мысль практически приводит его в ужас. — Слушай, — говорит он, когда с завтраком покончено. — Тебе часом не нужно в туалет? — Нужно, — признается Пол. — И почему ты не идешь? — аккуратно спрашивает Джон, заранее готовясь к плохим новостям. — Ты был занят. — Зачем тебе я, чтобы сходить в туалет? — Ты сказал, что нельзя есть без твоего разрешения, и я подумал… — Ты подумал? — перебивает Джон. — Ты умеешь думать? — Я не понимаю, что означает твой вопрос, — чуть помешкав, отвечает Пол. — Окей, — говорит Джон. — Ты сказал, что ты подумал. Ты хотя бы знаешь, что означает это слово? — Нет. — Как ты можешь использовать слово, если ты даже не знаешь его значение? — Я не знаю. Я его просто… подумал. — Ладно, — сдается Джон. — Проехали. Идем в туалет. Дай угадаю, толчком пользоваться ты тоже не умеешь? Окей. Давай договоримся, я показываю один раз, а потом ты уже сам, идет? И не надо спрашивать мое разрешение. Захотел — встал и пошел, договорились? — Договорились, — блекло вторит Пол. Это будет очень непросто, думает Джон. Он не знает, где он собирается брать столько терпения. Пока они в ванной, Джон решает заодно разобраться и с прочими гигиеническими процедурами. Пол оказывается смышленым и покладистым (и этим немного напоминает себя прежнего) и с зубной щеткой осваивается быстро, но бритву Джон ему все-таки не доверяет и принимается за дело сам. Всю дорогу Пол недовольно сопит под ему руку и суетливо ерзает на бортике ванны, а Джон вспоминает, что он всегда ненавидел бриться, и эта крошечная деталь от прежнего Пола, проступающая сквозь плотную оболочку его новой версии, заставляет его сердце биться быстрее. Хотя он подозревает, что, скорее всего, Пол просто не понимает, что происходит, и ему неприятно, а Джон всего лишь принимает желаемое за действительное. — И все-таки, почему ты ударил ее? — снова спрашивает он, чтобы как-то скрасить этот неприятный для них обоих процесс. Вряд ли, конечно, у них получится непринужденная беседа, думает Джон. Он уже понял, что начинать разговор с Полом — все равно что открывать коробку, доверху набитую неприятными сюрпризами. — Она ударила меня, — ровно повторяет Пол. — Окей, это я уже слышал, — нетерпеливо говорит Джон, и, не дождавшись ответа, сыпет вопросы дальше: — Она сделала тебе больно, и тебе захотелось сделать ей больно тоже? Тебе показалось, что она тебе угрожает, и ты защищался? Какая мысль или чувство заставили тебя это сделать? — Я… я не знаю, — тихо отвечает Пол. — Ладно, — говорит Джон, изо всех сил уговаривая себя не начать злиться. — Что ты вообще знаешь? Как называется язык, на котором ты разговариваешь? — Я не знаю. — Как ты можешь разговаривать на языке, название которого ты даже не знаешь? Как ты можешь строить грамматически правильные предложения, если ты не понимаешь даже элементарных вещей? — Я не… — Я понял, ты не знаешь! Ты хоть что-нибудь знаешь? Ты умеешь читать? Вот, ты можешь прочитать, что здесь написано? Джон хватает с корзины для белья какую-то глянцевую макулатуру, судя про разукрашенным девицам на обложке принадлежавшую Джейн. Пол несколько мгновений пялится на передовицу, беспомощно хлопая глазами, и в конце концов поднимает свой пустой взгляд на Джона. — Окей, — отмахивается тот. — А как тебе эти девочки? Нравятся? У тебя же, черт возьми, есть физиологические потребности, должна быть и эта! Пол продолжает молча смотреть на него ничего не выражающим взглядом. — Я не понима… — А я? — перебивает Джон, стараясь не переходить на крик. — Я тебе нравлюсь? — Я не знаю, — бесцветно отвечает Пол. — Ладно, — говорит Джон, глубоко дыша в попытках чуть упокоиться. — Ты знаешь, кто была эта девушка, которую ты ударил? — Нет. — Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе про нее? — Я не знаю. — Разве тебе не интересно узнать, какой была твоя жизнь… раньше? — Я не знаю. — Окей. Слушай и запоминай. Запомни все, что я говорю, потом повторишь. Рыжую истеричку зовут Джейн, она — твоя невеста. Ну, то есть была ею. «Невеста» значит, что вы должны были пожениться. Ты знаешь, что такое свадьба? Ладно, проехали. Короче, она ударила тебя, потому что ты ее бросил. Ну, фактически это я заставил тебя ее бросить, но у меня не было выбора, и я надеюсь, что однажды ты сможешь простить меня и за это тоже. Сейчас это неважно. Ты этого, конечно же, не помнишь или не знаешь, но ты сам мне сказал, что хочешь ее бросить. Ты хотел ее бросить, чтобы быть со мной. Мы с тобой были любовниками, это не очень приветствуется в нашем обществе, поэтому об этом лучше не распространяться. Об этом можно говорить при Брайане, Джордже или Ринго, они были у нас вчера, помнишь? В присутствии других людей — ни слова об этом. Вообще я хочу, чтобы помалкивал, если рядом посторонние. Я заметил, что ты и так не очень разговорчивый, но все равно. Это для нашего же с тобой блага. Так, подожди, сейчас я переформулирую, чтобы тебе было понятнее… Не разговаривай ни с кем, пока я не разрешу, окей? Мы с тобой и так наворотили дел. — Окей, — блекло соглашается Пол. — Хорошо, — заключает Джон и, удерживая его за подбородок, придирчиво оценивает плоды своего труда. — А теперь давай пойдем найдем тебе какую-нибудь одежду. Мы идем в гости. Джон не знает, сколько еще горьких пилюль он сможет проглотить, прежде чем они смертельно его отравят. Он вспоминает, как в детстве тетка учила его, что делать, если вдруг понимаешь, что заблудился: надо оставаться на месте и ждать, пока тебя найдут. Джон думает, что эта инструкция работает, только если потеряешься в городе или в лесу. Никто не учил его, что делать, если заблудился внутри себя. — Запомни еще вот что, — инструктирует он Пола перед выходом из дома. — Мы с тобой — чертовски знаменитые придурки. Поэтому если кто-то подойдет к тебе на улице — не пугайся. Хотя ты и так не умеешь бояться, верно? Короче, если на улице с тобой заговорит незнакомый человек, отвечай «извините, я очень спешу, в другой раз», хорошо? И вообще, держись поближе ко мне. Джон не знает, на что он рассчитывает и на что надеется, но он не может просто оставаться на месте и ждать неизвестно чего. Ему нужны ответы.

***

Его ладонь такая влажная, что рука Пола почти выскальзывает из нее, пока Джон тащит его вслед за собой вверх по лестнице. — Помнишь это место? — зачем-то спрашивает Джон. Он, конечно, заранее знает, что Пол ответит, но почему-то все равно спрашивает. Наверное, чтобы не слушать тревожную тишину лестничных пролетов. Дверь долго не открывают. Джон стучит сначала кулаками, потом ногами, он точно знает, что внутри кто-то есть — услышал легкие шаги в глубине квартиры, приложив ухо к двери. Может быть, ему послышалось. Может быть, это его сердце колотилось у него в ушах, и он принял этот звук за чью-то поступь. Наконец дверь открывается — несильно, всего на пару дюймов. Из щели на Джона смотрит знакомый темный глаз под косматой бровью. — Иди нахер, — говорит Джофранка вместо приветствия. — Нет-нет-нет, подожди, пожалуйста! — частит Джон, успевая в последний момент просунуть ногу в закрывающуюся дверь. Джофранка беспомощно отпускает ручку и отступает в темноту прихожей. — Чего тебе на этот раз? — доносится до Джона ее неприветливый голос. Джон думает, что сегодня на вино, халявный косяк и задушевную беседу он может не рассчитывать. — Это твоих рук дело? — спрашивает он, распахивая дверь шире. Джофранка переводит взгляд на Пола и, Джон может в этом поклясться, произносит какое-то ругательство на незнакомом ему языке. — Заходите, — говорит она. — И закройте дверь. Джофранка, очевидно, не в восторге от незваных гостей. Джон мечтает не хотеть провалиться сквозь землю оттого, что пришел просить ее помощи после того, как бросил ее на кладбище среди ночи. Единственным, кто не чувствует повисшего в воздухе напряжения, остается Пол, но нельзя сказать, что Джон шибко этому рад. — Хорошо, что с тобой все в порядке, — наконец решается нарушить гнетущее молчание он. — Извини, что я бросил тебя тогда. — Ну да, — колко отзывается Джофранка. — А то к кому бы ты приполз за помощью, если бы со мной что-то случилось? Оставь при себе свое неискреннее раскаяние, забыл, что я вижу тебя насквозь? Чего тебе нужно? Джон смиренно проглатывает яд в ее тоне. Он ненавидит находиться в зависимом положении. По крайней мере, думает он, чертова ведьма не упивается своей властью над ним. — Это ты сделала? — спрашивает Джон, кивая на Пола. Джофранка несколько раз с недоумением переводит взгляд с одного на другого и в конце концов останавливается на Джоне. — Не, битл, — говорит она. — Это мы сделали. Ты этого хотел, разве нет? — Я хотел не этого, — произносит Джон сквозь зубы. — Я говорила тебе, что не обещаю, что все получится, как ты хочешь. Ты сказал, что со всем согласен. — Сказал, — нехотя признает Джон. — Но я не ожидал, что получится… вот так. Ты меня не предупредила! — Я пыталась, — равнодушно напоминает Джофранка. — Ты не захотел слушать. — Боже, я же был в отчаянии! — едва не кричит Джон. Джофранка только хмыкает, вскидывая смоляную бровь. А Джон роняет лицо на ладони, чтобы не разреветься как мальчишка, а если он все-таки разревется — то чтобы Джофранка об этом не узнала. Это даже иронично, думает Джон, несколько дней назад он сидел в этой же самой гостиной и изо всех сил пытался заплакать, а теперь он так близок к этому, но не хочет этого делать. А еще он не хочет смотреть на Джофранку, потому что видеть в ее лице безразличие, когда он нуждается в ней так сильно, невыносимо. Он догадывается о том, что она делает, на слух. Сначала слышит мягкие шаги, приглушенные ворсистым ковром. Потом звон стекла, глухой хлопок откупориваемой бутылки и плеск жидкости. В нос ударяет терпкий запах вина. — О нет, битл, — говорит Джофранка, делая глоток из бокала. — Тебе еще только предстоит узнать, что такое настоящее отчаяние. — Пожалуйста, — просит Джон. Он почти ненавидит то, сколько мольбы в его голосе. — Ты должна мне помочь… — Насколько я помню, это ты мой должник, но никак не наоборот, — холодно замечает Джофранка. — Я уже помогла тебе однажды, и чем ты мне отплатил? В любом случае я сделала все, что смогла. Я больше ничего не могу для тебя сделать. — Ты можешь дать мне ответы, — говорит Джон. — Вот как? И что же ты хочешь знать? Джон долго молчит. Неужели она сама не понимает, зачем он пришел? — Он… — неуверенно начинает Джон. — Он теперь всегда будет таким? Я думал, это последствия аварии, но на нем же нет ни царапинки, и разве, если бы дело было в этом, он бы мог ходить и разговаривать? Объясни мне, что с ним не так, почему он такой, почему он выглядит так, будто совсем не испытывает никаких эмоций, почему он совсем ничего не помнит — и когда я говорю, что он совсем ничего не помнит, я имею в виду, что он не помнит даже того, что он левша — как можно забыть, какой рукой ты пишешь? Как можно забыть, как пользоваться ложкой или зубной щеткой? Я уже молчу о том, что вчера он мне сказал, что он принадлежит мне, потому что я отдал за него свою жизнь. Ответь мне, он же станет снова самим собой? Он же станет прежним? Скажи мне правду, он станет прежним? Джофранка слушает его, не меняясь в лице, только задумчиво болтает вино в бокале. Джон пытается прочитать ответ по ее лицу, но терпит неудачу. — Так мне сказать тебе правду, — начинает она после паузы, — или то, что ты хочешь услышать? — Правду, — не так уверенно, как бы ему хотелось, отвечает Джон. — Ладно, — легко соглашается Джофранка. — Хочешь выпить? — Я за рулем. — В прошлый раз тебя это не остановило. — В прошлый раз я был один. — А, ну да, — ерничает Джофранка. — Я совсем забыла, что собственная жизнь для тебя ничего не значит… — Не тяни, — просит Джон. — Ответь на мой вопрос. — Хорошо. Я не знаю, битл. Я не знаю, станет ли твой мальчик прежним. — Окей, — нехотя проглатывает это Джон. — Но ты можешь хотя бы приблизительно сказать, каковы шансы… — Я занимаюсь магией, а не математической статистикой. И я уже говорила тебе прежде, что, если ты ищешь надежду, то тебе не ко мне, — холодно произносит Джофранка и, чуть помолчав, добавляет: — Расскажи мне, что произошло, когда я ввела тебя в транс. Ты, должно быть, шутишь, думает Джон с раздражением, но Джофранка отвечает на его вопросительный взгляд со своим непоколебимым равнодушием. — Рассказывай или проваливай, — говорит она. — Ладно, — сквозь зубы соглашается Джон. Его уже начинает раздражать каждый день пересказывать одно и то же, но все же он нехотя и сумбурно начинает свой рассказ про пустыню под неподвижным солнцем, про то, как звал Пола и не верил, что сможет его там найти, про то, как увидел их с Мэри и как они смотрели мимо него, будто его там и вовсе не было, про то, как проскользила его рука сквозь руку Пола, словно сквозь пустоту, про то, как он кричал вслед уходящим от него Полу и Мэри, пока не налетел ураган и не набил его рот песком. Джофранка, кажется, совсем не замечает его раздражения. Пока он говорит, она меряет шагами комнату, тихо шурша юбкой, и несколько раз подливает себе еще вина с трудно идентифицируемыми эмоциями на лице. Будто проблемы Джона ее нисколько не трогают. Наверное, так и есть, думает он. Ей просто любопытно, как работает ее магия, и больше ничего. — Эта женщина, Мэри, — начинает Джофранка, когда Джон замолкает. — Она его мать? — Да, — отвечает Джон. — Она умерла десять лет назад. Но какое это имеет… — Тогда понятно, — говорит Джофранка будто самой себе. Джон несколько секунд сверлит ее самым требовательным из своего арсенала взглядов, ожидая продолжения или хоть каких-нибудь пусть даже самых туманных — в лучших традициях этой ведьмы — объяснений. — Что тебе понятно? — не вытерпев, спрашивает он. — Ты можешь в конце концов объяснить мне… — Это место, куда ты попал, битл, — со скучающим видом произносит Джофранка, — называется чертогами души. Это то, куда попадает душа человека после его смерти. Для каждого это место выглядит по-своему, но оно всегда соответствует ощущениям своего хозяина. Ну, например, тот, кто умер счастливым, попадет в цветущие сады с фонтанами, или как там люди обычно рисуют себе рай… — Окей, я понял, — перебивает Джон, хотя он не уверен, что понял хоть что-нибудь. — Чертоги, душа, рай… Причем здесь это? Причем здесь Мэри? — Ты ничего не понял, битл, — прозорливо отвечает Джофранка. — Иначе бы все твои вопросы отпали. — Ладно, — нехотя признается Джон. — Я ничего не понял. Объясни мне, в конце концов, что с ним не так? Почему он такой? — Речь и прямохождение, битл, — говорит Джофранка, — это то, чему мы учимся в раннем детстве, и ко взрослому возрасту эти вещи становится для нас настолько естественными, что перестают быть приобретенными навыками и встраиваются в нашу биологическую структуру… — Боже, мне не нужна лекция по биологии! — выплевывает Джон. — Ответь на мои вопросы… — Я отвечаю на них, слушай внимательно, — спокойно произносит Джофранка. — То же самое происходит и со многими другими базовыми навыками, такими как, например, умение пользоваться ложкой или зубной щеткой. Ни тебе, ни мне не нужна пошаговая инструкция, как съесть тарелку каши или почистить зубы, которая нужна детям, у которых эти действия еще не перешли в разряд автоматических. Я поняла, почему твой мальчик не помнит, как это делать. — И почему же? — Потому что это те навыки, которым его обучила его умершая мать. И поэтому они приобрели для него эмоциональную значимость. Джон долго молчит, пытаясь как-то уложить у себя в голове, какое отношение к его проблеме имеет эта гора бессвязного научного бреда из книжек для будущих родителей — вроде тех, которыми зачитывалась Синтия, пока была беременна, — которую вывалила на него Джофранка. — Я все еще ничего не понял, — говорит он наконец. — Дам подсказку. Испытывать чувства — это свойство души. И поскольку мы запоминаем лишь то, что имеет для нас значимость, то, что вызвало в нас какое-либо чувство, то у того, кто не способен испытывать чувства, не может быть и памяти. — Как это связано с тем, что происходит теперь? — упрямо спрашивает Джон. — Окей, душа, чувства, память, я понял. Пол встретил свою мать в этих своих чертогах, и что дальше? Его же там больше нет. Он же теперь снова здесь, верно? Джофранка неуверенно жует губу, весь ее вид буквально олицетворяет фразу «как бы сказать тебе об этом помягче». — Или… — осторожно произносит Джон. — Или, — говорит Джофранка. — Заблудилась душа. — В каком смы… — начинает Джон, прежде чем паззл в его голове наконец собирается воедино. — Подожди. Ты хочешь сказать, что… Что Пол… Что его душа… все еще в этих своих чертогах? В этой своей пустыне? — Ну, слава богу, — выдыхает Джофранка с облегчением. — Как он может быть в двух местах одновременно? — Он не в двух местах одновременно, битл. Он… как бы тебе это объяснить… в двух агрегатных состояниях одновременно. Джон нелепо трясет головой, будто это может помочь всему этому бреду как-то уложиться внутри нее. — Ты знала, что так будет? — глухо спрашивает он потом. — Я знала, что так может произойти. Я пыталась сказать тебе об этом. Не говори, что если бы ты знал, ты бы отказался от своей затеи. — Нет, конечно, не отказался бы… — потерянно произносит Джон, судорожно зарываясь пальцами в волосы и изо всех сил удерживая себя оттого, чтобы начать вырывать их с корнем. — Скажи, — просит он. — Почему так вышло? — Магия может многое, но не все, битл. Никогда не знаешь, почему происходят те или иные вещи. — Есть что-нибудь, — неуверенно начинает Джон, — что можно сделать, чтобы… — Нет, — резко рубит Джофранка. — Ничего такого, что было бы под силу тебе или мне. — Понятно. Джон долго молчит. Он не смотрит ни на Джофранку, ни на Пола (а есть ли у него еще право называть это существо этим именем?). Первая плавает по комнате, бесшумно ступая босыми ногами, без какого-либо видимого смысла — видно, от скуки. Второй без интереса пялится за окно — на стаю воробьев, облюбовавших голую рябиновую ветку с багряными гроздьями ягод. — Он знает? — спрашивает Джон, когда тень Джофранки в очередной раз падает на него. — Он знает, что я сделал? — Этого я не знаю, битл. Скорее да, чем нет. — Может быть… — робко начинает Джон. — Может быть, ты могла бы снова отправить меня к нему, может быть, на этот раз у нас получится поговорить?.. — Нет, битл, — резко произносит Джофранка. — Я уже помогла тебе один раз. Дальше справляйся как-нибудь сам. — Что же мне теперь делать? — потерянно спрашивает Джон, скорее даже — швыряет этот вопрос в пространство, потому что больше не может выносить его внутри себя. Он не ждет, что Джофранка может дать ему подробную инструкцию. Он понимает, что ей нет никакого дела до него и его бед. Ее безапелляционная честность даже вызывает у него какое-то подобие уважения. Было бы хуже, думает Джон, если бы она изображала сочувствие, которого не испытывает. — Ну, у тебя есть два пути, — неожиданно говорит она. — Во-первых, ты можешь подождать. Может быть, твой мальчик хочет к тебе вернуться, но пока не знает как. Ты можешь попробовать дождаться, пока он найдет способ это сделать. — И сколько мне ждать? — Я не знаю. Это может занять дни, недели, месяцы или годы. Ты можешь даже не дожить до этого момента. И да, еще раз, я не даю никакой гарантии, что это вообще произойдет. — Не пори чепухи, — огрызается Джон. — Конечно, Пол хочет вернуться на Землю! — Ты говоришь, как типичный человек, который никогда не умирал, — ласково, словно несмышленому ребенку, говорит Джофранка со снисходительной улыбкой. — Жизнь на Земле слишком переоценена теми, кто не знает другой жизни, битл. Разве ты сам отказался бы существования в форме чистой мысли и чистого чувства? Ты бы променял это на жизнь в мире, где твои возможности ограничены твоей физической оболочкой, в мире, где почти половину своего времени ты тратишь на то, чтобы просто поддерживать жизнь в своем теле, в мире, где существует несправедливость, голод и болезни, которые каждый день могут сделать твоим последним? Ты бы отказался от жизни в мире, лишенном забот о здоровье и пище, в мире, где твои возможности ограничены лишь твоей фантазией? Вернуться оттуда сюда — все равно, что добровольно пересесть в инвалидную коляску, предварительно вырвав себе глаза и отрезав уши. — Скука смертная, — не слишком убедительно парирует Джон. — Особенно если ты сейчас говоришь про ту пустыню, в которой я был. Да я бы там уже на второй день вздернулся от скуки, если бы нашел хоть одно дерево. — Чертоги всегда соответствуют тому, как ощущает себя душа. Если чертоги души твоего мальчика выглядят как безжизненная выжженная солнцем пустыня, нетрудно догадаться, как он чувствовал себя перед смертью. Неужели ты думаешь, что он захочет вернуться в то место и к тем людям, которые причинили ему столько боли? — Вот именно, — едко соглашается Джон. — Я видел его там. Ему там не нравится. И ты сама говорила, что ему там плохо. — Время, битл, лечит не только живых, но и мертвых, — туманно говорит Джофранка, хотя Джон, кажется, понимает, что она имеет в виду. — Кого ты пытаешься убедить? Меня? Мне наплевать, поступай как знаешь. Только убедись, что ты не лжешь самому себе. — Ты сказала, что у меня два пути, — после длинной паузы напоминает Джон. — Какой второй? — Сделать то, о чем я тебе уже говорила, — отвечает Джофранка. — Отпустить. Найди в себе смелость встретиться лицом к лицу со своей болью и позволь своему мальчику спокойно уйти в Вечность. — Ты же знаешь, что я не могу этого сделать, — сквозь зубы рычит Джон. — Я не могу его отпустить, понимаешь? — Как хочешь. Только имей в виду, что никогда твой мальчик не сможет уйти в Вечность, пока его оболочка ходит по Земле. И если он не хочет к тебе возвращаться, ты лишь напрасно мучаешь вас обоих. — Ты что же, предлагаешь мне… убить его? — Фактически он и так мертв, битл. Подумай на досуге о том, что будет с ним, — говорит Джофранка, скосив глазами на Пола, — когда ты умрешь. А это может произойти в любой момент. — Я научу его жить самостоятельно, — отвечает Джон. — Его же можно… его же можно научить? — Разве что выдрессировать. Но научить — вряд ли, — безразлично объясняет Джофранка. — И все-таки интересные у тебя представления о любви, битл. Отпустить своего любимого мальчика в Вечность ты, значит, не можешь, а обречь его ничего не осознающую и ничего не чувствующую оболочку на жалкое, пустое и лишенное всякого смысла существование на протяжении десятилетий в то время, как его настоящая сущность будет вынуждена метаться внутри ловушки собственного разума — запросто. Джон отмахивается от ее слов, как от надоедливых мух. Он знает, что у него еще будет возможность изгрызть самого себя обвинениями, но сейчас он хочет получить ответы на все свои вопросы. — Ты сказала, что он проживет еще десятилетия, — говорит он. — Я помню, что ты не можешь мне сказать, когда я умру. Но ты можешь объяснить мне, как это работает? Джофранка вздыхает — тяжело, устало — и раздраженно вливает в себя последние капли вина из бокала. Джон чувствует, что он уже смертельно ей надоел. — Ритуал, который мы провели, — нехотя делает одолжение она, — перераспределяет годы жизни между тем, кто ими жертвует, и тем, кому их жертвуют. Ну, допустим, тебе было предначертано прожить сто лет… Сколько тебе сейчас? — Двадцать шесть. — Стало быть, тебе оставалось прожить семьдесят четыре года. Вселенная берет эти годы и часть из них отдает ему. Большую часть, столько, чтобы у него был шанс дожить до старости. Скажем, лет шестьдесят. А остальные четырнадцать возвращает тебе. Но это оптимистичный вариант, мало кому дано дожить до ста, поэтому шибко не радуйся. Я сказала: Вселенная дает ему шанс дожить до старости, но она не дает никакой гарантии, что это произойдет. Вселенная не выдает страховок от болезней, несчастных случаев или убийств. В том числе — самоубийств, намеренных или непреднамеренных. Ты же видишь, что он совсем ничего не соображает, так что будь внимательнее, не оставляй его наедине с открытыми окнами. — Я понял, — говорит Джон. Он обещает себе, что подступающее к горлу желание по-детски расплакаться от отчаяния он обязательно реализует чуть позже, но не позволит себе потерять лицо перед чертовой ведьмой. — Может быть, ты знаешь о любви больше, чем я, — произносит он. — Но ты ничего не знаешь о надежде. — Или я знаю о ней слишком много, — лениво парирует Джофранка. — Надежда — подлое чувство, битл. — Ты спрашивала меня, променял бы я жизнь в этом твоем суперклассном мире на жизнь на Земле, — продолжает Джон, поднимаясь, чтобы уйти. — Так вот, мне наплевать, в каком мире жить. Главное, чтобы это был тот же самый мир, где живет Пол. Пойдем, Пол. Мы уходим. Джофранка равнодушно провожает их взглядом, чуть вскинув бровь. — А знаешь, битл, — говорит она им вслед. — Я правда не понимаю, чем ты недоволен. Ты добился своего. Теперь он принадлежит тебе и полностью подчиняется твоей воле, разве это не то, чего ты хотел? Джон застывает на мгновение на месте, подавляет желание ответить какой-нибудь грубостью или хотя бы хлопнуть дверью напоследок и, поймав руку Пола, уходит, оставив дверь открытой нараспашку. На улице Джон достает из пачки предпоследнюю сигарету. — Садись в машину, — говорит он Полу. Тот безропотно повинуется, а Джон не с первой попытки, но все же прикуривает. Он, конечно, мог бы закурить и в машине, но Полу вроде как не нравится запах дыма, а Джон не хочет своими руками разрушать предпоследнее доказательство того, что Джофранка и Джейн были неправы насчет него. Пока курит, Джон рассматривает точеный профиль Пола за покрытым дождевыми каплями стеклом и думает о том, что он никогда — ни единой секунды своей жизни — не хотел сделать Пола своей собственностью. Джон никогда не задыхался от ревности, поймав на нем очередной восторженный взгляд (чего там, на себе он ловил их не меньше), Джон никогда не ненавидел Джейн или других девушек (о которых в отличие от Джейн он знал все или почти все). Когда-то Джон на сто процентов был уверен, что Пол не может быть заинтересован в отношениях с ним, Джон никогда не верил, что между ними возможна хотя бы половина всего того, что в итоге между ними происходило, Джон всегда заставлял себя держать в голове мысль, что он должен быть готов к тому, что Пол в любой момент может закончить все это и пойти и жениться на Джейн, или на любой другой девушке — в конце концов, это уже не играло бы большой роли. И тогда, если бы это произошло, думал Джон, он бы не стал унижаться и просить, он бы не стал плакать и умолять, он бы смиренно отошел в сторону, напился бы в дрова и напросился бы в шаферы. Он бы ушел со свадьбы первым прямиком в многонедельный запой, но никогда не сделал бы ничего, что могло бы навредить Полу или заставить его чувствовать себя неудобно. Джон всегда хотел обнимать Пола, но каждый раз, когда ему выпадал такой шанс, он делал это вполсилы, Джон всегда был готов в любой момент разжать свои руки и позволить Полу уйти с кем угодно. Джон был готов отдать Пола кому угодно, но только не смерти. — Я знаю, что тебе все равно и ты ничего не понимаешь, — говорит он, тяжело упав на водительское сидение. — Боже, это же даже не ты… Джон роняет лицо на ладони и долго и остервенело трет глаза. Сейчас не время плакать. — Я понимаю, что это глупо — говорить это тебе... Но я хочу, чтобы ты запомнил. Я никогда не хотел, чтобы ты принадлежал мне… Пожалуйста… — просит Джон, переходя на предательский дрожащий шепот. Он хватает Пола за руки, прижимает их к своим губам и жадно целует, задыхается от удушающе-сладкого тленного запаха, которым пахнет его кожа, но продолжает целовать, не разбирая что — пальцы, ладони, запястья. Потом оставляет руки и кладет ладони на его щеки, приближая свое лицо вплотную к его, Джону наплевать, что они сидят средь бела дня в машине посреди улицы, ему наплевать, что их могут увидеть и узнать. — Пожалуйста… — продолжает шептать он, глядя в пустые глаза. — Пожалуйста, я верю, что ты меня слышишь, пожалуйста, найди какой-нибудь способ дать мне понять, чего ты хочешь… И я сделаю все, все что угодно… — Я хочу есть, — говорит Пол, обдавая его губы горячим дыханием. Джон беспомощно опускает руки и борется с желанием завыть. Лучше бы, думает он, Пол нарушил его запрет бить людей и снова надавал ему по лицу. — Хорошо, — отвечает Джон. — Поехали домой. Всю дорогу они молчат. Пол безразлично пялится на проплывающий за окном мокрый от дождя Лондон. Джон изо всех своих сил старается, чтобы влажность в салоне не достигла такого же значения, что и снаружи, и безжалостно смахивает со своих глаз упрямые слезы. Первое, что он делает, когда они добираются до дома — это идет к телефону и по памяти набирает номер. — Брайан, — говорит он, когда на другом конце провода наконец поднимают трубку. — Брайан, ты сказал, чтобы я звонил тебе, если я почувствую, что я не справляюсь… Так вот. Я не справляюсь, Брайан.