Что ветру звезды, что звездам ветер

      Темный гулкий зал. Застывший, горделиво вздернув подбородок, Майрон. Тяжелый взгляд его вала.       Привычная обитателям Ангбанда картина, вот только, увидь любой из них происходящее здесь — бежал бы без оглядки, бежал, мечтая забыть увиденное, надеясь спастись — и понимая, что все абсолютно бессмысленно. Увидевшего такое не оставят в живых, найдут хоть в чертогах Мандоса — и приговорят исчезнуть навсегда.       Потому что вместо строгой красоты тронного зала — дикий камень стен.       Потому что вместо высокого трона — неровный пол, на котором, не чинясь, сидит владыка.       Потому что Майрон обнажен, укрыт лишь расплескавшимися по плечам тяжелыми кудрями, освобожденными от строгой гладкости прически. Обнажен бесстыдно, непредставимо — и совершенен в этом, впрочем, как и в любом другом.       Мелькор сидит, привалившись к стене, уронив руки на колени, смотрит тяжело, жадно. Обожженные пальцы подрагивают, будто это ими он касается бронзово мерцающей кожи, опущенных век под резко очерченными рыжеватыми бровями, а не ласкает взглядом.       Майрон открывает глаза. Они золотые, совершенно звериные, и усмешка обнажает острые клыки. Первое движение исполнено ленивой грации, босые ступни скользят по холодному камню, будто по полированному до блеска. Но уже следующее — исступленное, дикое, и плескают во все стороны кудри, взлетая огненным потоком.       Это танец огня. Дикого огня, горящего в волчьих глазах, дикого огня, плещущего в толще земли. И пусть этот огонь заперт в неизменном хроа, но струятся потоками лавы волосы, стекают вниз, остывая черной коркой расплавленного камня. Почти такой же, как уродливый шрам на горле.       Темнота вокруг живая. Темнота следит за танцем — и в краткие мгновения неподвижности волною стремится вперед, подбираясь все ближе, заставляя отступать. Загоняя в угол. До тех пор, пока жадные руки не ловят этот огонь, вынуждая остановиться, замереть окончательно.       Темнота кружит, касается бронзовой кожи, широкой полосой ложится на шею. Майрон скалится, клыки блестят влажно, остро: дикий зверь не приемлет ошейников. Но темнота ластится, льнет, течет, изменяясь — и вот высокий воротник скрывает изуродованное горло, облекает плечи бахрома накидки. Шипы выстреливают вверх, разделяя огненные потоки-пряди, и губа опускается, скрывая оскал — не попытка подчинить, нет. Зверь спокоен.       Насколько спокойно может быть пламя.       Мелкие, едва заметные глазу движения. Майрон перетекает из позы в позу, едва уловимо, неспешно, то ли ластясь к рукам, то ли устраиваясь удобней. Он не торопится. Выжидает. Сияет. Разгоняет своим светом мрак пещеры, заставляет темноту резкими тенями ложиться на лицо Мелькора. Тот щурится, но не отворачивается. Мелькор знает: тьмы не может быть без света.       Не об этом ли думал безумец Эру, лишая величайшего из своих — когда-то своих — вала его света? Отнимая у Мелькора Варду, небрежно бросая ее Манве, как подачку верному псу. И вместо теплой тиши ночи, согретой мягким сиянием звезд, Арду накрыло ледяной черной тенью. Накрыло до тех пор, пока темнота не нашла свой свет. Абсолютно самостоятельно, вопреки всему. И, пожалуй, сейчас Мелькор куда более полон и счастлив.       Майрону надоедает ждать. В другие моменты он изумительно терпелив, но не сейчас. Сейчас он жаждет предстоящего не меньше Мелькора, точно так же досадуя на нелепые, ограниченные хроар, мешающие слиться сразу, едва заканчивается танец. И лишь малая радость — возможность поцеловать, впиться клыками в приоткрытые губы, слизнуть выступившую кровь, наслаждаясь ею не меньше, чем прикосновениями темноты или самым первым мгновением.       Майрон впускает Мелькора в себя медленно, тягуче, замирает, коротко выдохнув — и тут же срывается на безумную пляску. Сам, все сам — он помнит о ранах Мелькора, помнит о его шрамах и не дает утруждаться более чем нужно. А что из собственного горла дыхание рвется с придушенным хрипом, так ему не привыкать, после чадного жара кузен.       Вокруг не огонь, вокруг темнота. Она подбирается все ближе, касается разгоряченной кожи, кажется осязаемой. Она и есть осязаемая: прохладная, плотная, давящая. Уже не изысканный воротник — полноценный плащ, ощутимым грузом ложащийся на спину.       Темнота укутывает Майрона, стремится обтечь, обвить, облизать каждый клочок кожи. Движения уже не столь размашисты — слишком давит на плечи. Огонь притухает, скованный темнотой, лишь судорожно вздрагивает, пытаясь вырваться — и не находя сил. Кокон свивается все туже и туже, теснее и теснее... Чтобы взорваться с ослепительной вспышкой, с хриплым криком, вспоротый выгнутой спиной, взрезанный бурлящей лавой.       Темнота бежит, прячется по углам от этого нестерпимого света, и лишь Мелькор бьется, добирая свое от единения. Черные волосы расплескиваются по камню, когда Майрон удовлетворенно опускается рядом, мешаются с огненными прядями. Мелькор зарывается в них пальцами, греет искалеченные руки.       Странно, но этот огонь не приносит боли, мягко согревая ноющие от пламени сильмариллов кости. Интересно, каково Манве? Каково лететь навстречу пропасти, беспомощно распахнув руки, с пустыми словами о любви на губах — и спиной чувствовать холодный равнодушный свет звезд?       Мелькор не сочувствует ни ему, ни ей. Ветру не дать звездам того, что мог бы дать он — не дать мрака, чтобы гореть в нем благими путеводными огнями. Тьмы не может быть без света — а света не может быть без тьмы. Всеблагой Эру сошел с ума в тот момент, когда забыл эту простую истину, подменив ее сладкими речами, пустой нелепой музыкой. Когда забыл, что такое — творить. И однажды другие валар осознают это. Однажды — слишком поздно. Они ведь всего лишь любят этот мир.       Мелькор лежит, обнимая Майрона. От него пахнет огнем горнов и раскаленным металлом, самую малость — свежей кровью и диким зверем. От него Мелькор никогда не видел любви, лишь спокойное уверенное знание: они нужны друг другу. Нужны и будут подле друг друга всегда.       Валар всего лишь любят Арду. Мелькор знает: он нужен ей, а она нужна ему. И будет так.