11. Мф. 22:37-40
20 марта 2021 г., 16:28
Иисус сказал ему: Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим. Сия есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же подобная ей: Возлюби ближнего твоего, как самого себя. На сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки.
Голова раскалывается. Это первое, о чем успевает подумать Честер, прежде чем ощутить тепло чужого тела рядом с собой. Мысль молнией прорезает задурманенный мозг, и мужчина буквально отскакивает с кровати настолько, что чуть не падает с неё на холодный деревянный паркет. — О боже. В этом приглушенном шепоте столько ужаса, что хватило бы на погребенные под лавой Помпеи. — О боже, о боже, нет, — уже жалобно шепчет Беннингтон, потирая лицо, и пулей вылетает из-под тёплого одеяла, чтобы в следующий миг собирать с пола валяющиеся вещи. — У меня дома есть кофе, Честер, — его полный раздражения шёпот отзывается разве что свистящими звуками, - ничего не произойдёт, Честер. От одной бутылки никто не умирал. Блять! Он садится на полу, чтобы дать себе вздохнуть глубже. Кто-то на кровати ворочается, и Беннингтон чуть ли не склоняется ниже, боясь, что его присутствие (или отсутствие) будет незамедлительно обнаружено. И что, Господь всемогущий, ему с этим делать? Это против правил. Его могут вышвырнуть из прихода. Если узнает хоть кто-нибудь, он лишится всего, чем хоть немного дорожит. Его руки дрожат, и кажется, его даже тошнит, и не ясно, это от того, что он все ещё немного пьян, или от того, что он обнаружил себя в чужой постели. Ему не пятнадцать лет, чтобы поступать так опрометчиво, это максимально глупо, и... Сколько вообще они выпили? Падре осторожно поднимается на ноги, удерживая в руках свои же вещи, и пятится в сторону выхода. Ему нужен душ. Кофе. И, пожалуй, верёвка, потому что он не отмоется от этой грязи, и гореть ему в аду. Мужчина замирает у дверей, потянувшись к ручке, когда чуть хриплый голос окликает его по имени. — Честер? Падре вздыхает и прикрывает глаза. Жмурится так, что звезды в зрачках пляшут канкан, и только после этого находит в себе силы ответить. — Доброе утро. — Торопишься? Сколько времени? Дэйл тянется пальцами к часам, стоящим на прикроватной тумбочке, и Беннингтон слышит слабый стук пластмассы о дерево. Блондин присвистывает, падре чувствует себя застигнутым врасплох и снова зажимает пальцами виски. О Господи, как же хреново. — У меня есть анальгин. Ты можешь остаться, если захочешь. Священник прижимается лбом к дверному проему: от него веет целительной прохладой, которая тут же волной приятных мурашек проходит до загривка. — Мне нужно домой. Дэйл поднимается с кровати и, очевидно, чувствует себя слишком как дома, если без единого намёка на стеснение направляется к нему абсолютно обнажённый. — Я сделаю тебе кофе. Могу дове... — Нет, — Беннингтон отрезает, не давая даже договорить, потому что прекрасно знает, что ему сейчас предложат. — Забудь об этом, договорились? Видит бог, я буду вымаливать за эту ночь ещё очень долго. — Эй, — ладонь ложится на острое плечо, Уотерс усмехается, и Честер снова наблюдает блеск этих белоснежных зубов, — никто не узнает. Беннингтон уже практически ненавидит эту самоуверенность, но вместо хлесткого ответа направляется в ванную комнату: смывать в водосток следы своих пьяных грехов. Он злится потому что не контролирует ситуацию, или потому что жалеет о произошедшем? Мужчина смотрит на себя в зеркало, и себя не узнаёт. Сколько времени прошло, а он снова наступает на те же грабли. Размывает грань отношений между людьми. Твою мать. — Господи, прости мне мои слабости, — падре умывается холодной водой, которая стекает сквозь пальцы в раковину, и протирает шею. Пара капель стекают по позвоночнику вниз, Беннингтон опускает голову ниже. На языке сухость, свойственная состоянию после серьёзной попойки, в принципе тяжело глотнуть, не то что облизнуть пересохшие губы. Он припадает к тонкой струе воды и делает несколько глотков прямо из крана, и плевать, что он может быть грязным или ещё что-то в этом духе. Становится немного легче, и святой отец вздыхает. Он злится, потому что позволил себе стать слабым, или потому что это произошло в неподходящий момент? Насколько далеко зашла вчерашняя ночь, и хочет ли он вообще вспоминать все детали? Честер закрывает за собой двери душевой и подставляет лицо прохладной воде. Она скользит по коже, целует ключицы, ласково огибает грудь и тянется тонкой дорожкой по торсу вниз. Падре помнит столик у камина, аккуратно сложенные листы в бумажной папке, бледно-желтые крупные клетки на рубашке Дэйла, который протягивает ему бутылку пива, склоняясь ниже. Клык на веревке бьётся о грудную клетку, напоминая давно забытую сказку об индейцах. У него даже ключицы загорелые, не то что у Честера, который отказывается от алкоголя, мотнув головой, и вежливо просит заменить предложенную выпивку чаем. — Уверен? Здесь никто не увидит, — Уотерс ставит рядом с ним зелёную бутылку Хэннекена, — можешь выдохнуть. Зачем тебе вообще это все? — Потому что кроме меня это никто не сделает, — отзывается падре, не отрываясь от бумажек, и не сразу замечает, как хозяин дома снимает с себя рубашку, оставаясь в одной только майке и джинсах. И чего такого, он ведь... дома. Падре прижимается спиной к холодной стене и скользит на пол, усаживаясь на кафельный пол. Перед рассеянным взглядом вода утекает водоворотом в слив. Он злится, потому что поддался? — Я не верю, что он виновен, — Беннингтон поднимает взгляд и смотрит на мужчину внимательнее. Блондин пожимает плечами и снова прикладывается к бутылке, делая пару внушительных глотков. Помимо клыка, висящего на шее, падре отмечает пару браслетов на запястье, составленных из простых деревянных бусин, потемневших от частого контакта с водой. — Это же Майк, мы давно знакомы. Это не в его характере. Насилие, — поясняет Дэйл, мотнув головой, и отросшие пряди падают ему на виски, вынуждая мужчину достать из кармана резинку и, оставляя бутылку с початым пивом на столе под носом Беннингтона, связать волосы в короткий хвост. Честер улыбается, ощутив почему-то приятный укол тепла под рёбрами. — Ты впрягся в это, зачем? — Если он невиновен, я хочу это доказать. — Здесь всюду ходили агенты, полиция, и те, и другие тысячу раз перепроверили работу друг друга, ты думаешь, его спасешь именно ты? — Уотерс качает головой. Беннингтон вздыхает снова. — Я наивно надеюсь, что найду что-то. Может, они что-то упустили. Черт, я же нихрена в этом не понимаю, — падре откидывает в сторону все материалы, которые смог сегодня достать Дэйл. Здесь — минимум, конечно, для остального нужно копнуть глубже, и блондин обещает, что сможет помочь и в этом, а Честер не может справиться даже с таким объёмом информации. Минимальным. — Всё просто, — Уотерс садится рядом, подгибая ногу в колене, и указывает на одно из заключений с печатью в нижнем углу. — Это медицинское, об отрицательном на наркотики, следующее — на алкоголь, — мужчина шарится между бумажками и вытягивает похожую из общей кучи, — тоже отсутствует. Стандартная процедура при задержании. Не цепляйся за сложные термины, в этом дьявол шею свернёт, просто смотри в суть. — Я пытаюсь, — ответ выходит более резким, чем он планировал, рука сама тянется к бутылке, и Честер уверен, что Дэйл улыбается. — Cheers, — бутылки соприкасаются с негромким звоном, прохладное пиво дерет глотку. Святой отец выключает воду и сидит в душевой ещё несколько минут, наслаждаясь воображаемым вакуумом, в котором он чувствует себя в безопасности. Чувство тошноты отступает, но Честеру кажется, что малейшее движение может вернуть его обратно. Он не хочет уходить потому что ему хреново, или боится оставаться, потому что это будет что-то значить? Падре не имеет ни малейшего понятия. Что такое химия? Тончайший запах тела, который воспринимается на подсознательном уровне, или глубокий анализ чужого поведения нашим мозгом? Почему одни люди в первую же секунду общения начинают нас раздражать, а другие, напротив, привлекают? Почему чаще всего первое впечатление о том или ином человеке оказывается на все сто процентов верным, и можем ли мы игнорировать "предчувствия"? Кто-то с самого начала отталкивает, кто-то притягивает внимание, и мы не в силах объяснить ни того, ни другого. "Бессознательное" как термин появилось лишь в 19 веке. Гербарт описал вытеснение в бессознательном одних представлений другими, а Гельмгольц разработал концепцию «бессознательных умозаключений», обеспечивающих восприятие событий на основе прошлого опыта. В русле психотерапии продолжил исследование уже Фрейд, который полагал, что бессознательное является особым свойством психики, которое не только защищает её от травм психических, но также и является источником инстинктивных влечений, комплексов и первоначальных переживаний. Значит ли это, что, основываясь на прошлом опыте, своих комплексах и сигналах либидо, мы, сами того не понимая, в считанные мгновения создаём алгоритм взаимодействия с тем или иным человеком, даже если прежде никогда в жизни его не видели? Значит ли, что так называемая в простонародье "любовь с первого взгляда" - ничто иное, как интуиция? У Фрейда занимательный взгляд на психику: он считал, что бессознательное, он же принцип удовольствия, постоянно конфликтует с сознательным, то есть, с цензурой, и подавляется им большую часть времени, однако... Однако существуют моменты "послабления": гипнотические трансы, творческие состояния, алкогольное опьянение, во время которого бессознательное (Оно) преобладает над сознательным (Я), и в такие периоды человек совершает вещи необдуманные, основанные на эмоциях, чувствах и переживаниях на данный момент времени... Но можно ли считать, что это является смягчающим фактором? Можно ли заглушить голос Сверх-Я, голос совести, морали, или это лишь усугубит терзания? Зависит от количества выпитого? Честер не помнит, сколько они выпили. Сейчас, прижимаясь спиной к прохладной стене душевой кабины, глядя помутненным взглядом в потолок, он пытается вспомнить, но выходит из рук вон. Сначала пиво, потом, кажется, бренди, вытащенный из кухонного шкафа и разлитый по бокалам ("Лучшее, что есть в этом дряном магазинчике в городе," - смеялся Дэйл), следом остатки виски из той же полки. В какой момент они заговорили о другом? Не о деле. В какой момент все покатилось коту под хвост? Беннингтон поднимается, цепляясь за более-менее устойчивые поверхности: раковина, двери, стены. Одевается неспешно, будто каждое лишнее движение по меньшей мере приравнивается к ножу в спине, и морщится, потому что рубашка, валявшаяся на полу, выглядит чересчур мятой. Особенно на нем, особенно сейчас. Падре вздыхает и наконец выходит из ванной. В нос ударяет запах кофе и жареных яиц, который смешивается с мелодией такой же бодрящей, как и внезапно обрушившаяся на мужчину атмосфера. Он осторожно направляется на кухню, прижимается плечом к дверному косяку и наблюдает со стороны, как Дэйл, вновь подвязав волосы, подкидывает на сковородке жареные помидоры. Они шипят, пропитанные маслом, и снова падают на разгоряченную поверхность. — Blood is in the table, — повторяет блондин слова вслед за солистом, тянущим ноты из колонки на подоконнике, и, кажется, даже не замечает присутствия Честера за своей спиной. — The fire's cookin'...* Беннингтон улыбается краем губ и скрещивает руки на груди. Уотерс выглядит, как чертов Аполлон, спустившийся с Олимпа, без майки или даже футболки, в простых джинсовых шортах, немного распустившихся у подранных швов, он готовит завтрак, напевая одну из, вообще-то, его любимых песен, и смотрит на него с улыбкой, обернувшись с парой тарелок, которые через мгновение ставит на стол. — Доброе утро? Ты в порядке? — Чувствую себя отвратительно, — вымученная улыбка в ответ говорит больше, чем слова. Что он чувствует? Как он себя чувствует? — Завтрак поможет, — Дэйл выкладывает на тарелки яичницу, добавляя к ней черри из соседней маленькой сковородки. — Я все же отвезу тебя в город, ты выглядишь хреново. Это не обсуждается, — блондин ловит хмурый взгляд священника и качает головой. — Ты не в состоянии сесть за руль. — Поеду на автобусе. — Чтобы каждая хромая собака узнала, что падре вчера пил в компании Дэйла Уотерса? — смех у него глубокий и заразительный, Честер понимает, что, в общем-то, он абсолютно прав, и сдаётся, усаживаясь за стол. Он прижимается пальцами к горячей кружке, долго втягивает носом запах, прежде чем сделать глоток и поморщиться от крепости и температуры напитка. Дэйл протягивает ему стакан воды, который разбавляет кипяток. Честер вежливо улыбается и благодарно кивает. Следующие несколько минут они молча завтракают, лишь изредка поглядывая друг на друга, как два нашкодивших ребёнка. С разницей, что Дэйл смотрит с полуулыбкой, а Честер - виновато, в полной мере ощущая груз ответственности на своих плечах. — Не думал, что ты служил, - молчание прерывается, Беннингтон закашливается, подавившись помидорами. — Кто тебе сказал? — мужчина переводит дыхание и откладывает вилку в сторону. — Твои татуировки. Не у каждого падре найдёшь на коже под рубашкой эмблему элитных войск. — Не каждый додумается раздевать падре, — резко отвечает Честер, делая глоток кофе, и Уотерс вздыхает глубже. — Ты разделся сам. Я ни к чему тебя не принуждал. Я пытаюсь быть милым, но если ты хочешь поскорее от меня избавиться, просто скажи мне это в лицо, договорились? Святой отец закрывает глаза. Господь, прости мне грехи мои. Прости мне мои слабости. Прости мне мою глупость. Помоги мне быть сильным. Помоги не затеряться во грехе. — Я жалею о том, что произошло, — наиболее спокойно произносит мужчина, поднимая взгляд на собеседника, — потому что моя жизнь не свободна, и это был мой личный выбор. А значит, я нарушил несколько правил, поддавшись своим сиюминутным желаниям, и втянул в это все ещё и тебя. Я благодарен за твою заботу, но уверен, ещё большей ошибкой будет делать вид, что подобное может повториться. Уотерс слушает внимательно, отвлекаясь разве что под конец спонтанного короткого монолога, и то, чтобы подхватить помидор с края тарелки вилкой и отправить его в рот. — Разница нашего отношения к случившемуся в том, что ты считаешь это ошибкой, а я — приятным опытом, который хотел бы повторить. Твой бог говорит, что нужно принимать других, какие они есть, быть терпеливым и участливым, но я не помню, чтобы в Библии было написано, что тебе при этом нужно быть несчастным. Если своим воротничком ты пытаешься искупить убитых в Афганистане, или Ираке, или куда ещё там тебя посылали, ты не сможешь этого сделать. Я видел таких, как ты, загнанных в угол, цепляющихся за мораль, которая неоднократно нарушалась чужими приказами. Твой посттравматический синдром чувствуется за версту, в твоих жестах, он виден в твоих глазах и даже в том, как ты спишь. Ты бежишь от отношений не потому что тебе так Бог велит, а потому что ты считаешь себя чудовищем, которое их не заслуживает. И я знаю, что нравлюсь тебе, — Дэйл сжимает в ладони свою кружку. Честер открывает рот, чтобы ответить, но не может выдавить из себя и слова. — Потому что иначе ты бы ни за что не переспал со мной, пьяный или трезвый. Или ты хотел услышать другое? — блондин отодвигает стул и поднимается, подхватывая тарелку со стола. — Что ты такой себе в постели, и я согласен, что нам лучше бы не повторять вчерашние подвиги? Кстати, осторожнее с зубами в следующий раз, я тоже не хотел бы афишировать нашу связь, — Уотерс хмыкает, указывая кончиком пальца на слабо заметный укус на широком плече. Беннингтон вспыхивает, как подросток, но в данном случае скорее от злости, чем от смущения. Наглый — единственное цензурное слово, которое тут же приходит в голову. Раздражение в нем буквально закипает, потому что... Почему? Потому что Дэйл прав, или потому что лезет не в свое дело? — Я сам разберусь, — его голос слегка дрожит, а в глазах будто разгорается многолетний огонь. — Это не твоё дело, и следующего раза явно не будет. — Не зарекайся. Дэйл слишком просто это произносит, и это не может не обескураживать и раздражать еще больше. Честер снова абстрагируется, вылетает из эпизода, закрывает глаза и ставит на стоп. Уотерс ставит тарелку в мойку. Честер слышит, как шумит вода, как звенит посуда, слышит свое дыхание и даёт себе секунду, чтобы задуматься: что дальше? Что будет дальше? — Спасибо, — мужчина поднимается с места, отодвигая на середину стола едва ли наполовину съеденный завтрак, делает ещё один глоток кофе и со стуком ставит кружку рядом с тарелкой, — я доберусь сам. — Честер, — Дэйл зовёт его по имени, падре крепче сжимает зубы и, мотнув головой, даже не оборачивается, направляясь в коридор. — Эй, я не хотел... Уотерс следует за ним по пятам, а святой отец надевает пальто, методично поправляет ворот и смотрит на него так, что собеседник сам затыкается на середине предложения. — Деловые отношения — лучшее, что остаётся, Дэйл, — сухо произносит он, и блондин выдыхает, но кивает, может быть, понимая, что говорить что-то сейчас совершенно бессмысленно. — Я все ещё хочу тебе помочь. — Ты можешь привезти материалы ко мне, — после недолгой паузы произносит падре и толкает входную дверь. Та отзывается тихим скрипом. Честер чувствует спиной долгий взгляд Дэйла, но так и не оборачивается.***
— Ты задумчив сегодня, — Майк смотрит на него сквозь решётку. Беннингтон вздыхает и опускает голову. Ему понадобилось много времени, чтобы наконец привести себя в порядок, но лишние резкие движения все ещё доставляют дискомфорт и ком тошноты, подкатывающий к горлу. — Бурная ночь, — уклончиво отвечает падре, не замечая внимательного взгляда, который тут же сканирует его бледное лицо. Шинода хмыкает задумчиво будто бы в такт своим мыслям и наблюдает за тем, как Честер укладывает голову на холодную столешницу. — У тебя совсем не праведный образ жизни. — Не читай мне нотации, пожалуйста, и без того хуево. У святого отца хриплый глухой голос. С этой фразой наружу выглядывают многолетние демоны, которые все это время прятались в складках чёрной одежды и уголках тонких губ. — Воду с лимоном пробовал? — М? — Честер медленно поворачивает к нему голову. Майк едва заметно улыбается и повторяет. — Вода. С лимоном. Холодная. Хорошо помогает восстановиться после попойки. — Если она не отпускает грехи, то это бесполезно, — мрачный смешок падре заставляет мужчину за решёткой нахмуриться. — Ты что-то сделал? — Да. Что-то, о чем теперь очень сильно жалею. — Пить нужно уметь, — резонно отмечает Шинода, Честеру не хватает сил даже чтобы что-то ему ответить. Честер просто хочет лечь прямо на пол и уснуть. Проснуться и осознать, что все эти события были просто сном, кошмаром, который не нужно расхлебывать. Иллюзией, за которую не нужно молиться. — Я знаю. Все пошло коту под хвост, — он потирает виски, выпрямляясь на стуле. — Расскажешь? Беннингтон колеблется и вздыхает. Всё это просто сон, не больше. Ему почему-то ужасно неловко посвящать кого-то в аспекты своей личной жизни, которой быть и вовсе не должно. — Я встретил парня, мы напились, и... И вот. Он чувствует себя школьником у доски. Шинода смотрит на него удивлённо. — Да, я знаю. Не смотри на меня так. Я знаю, что мне не пятнадцать, я знаю, что я выбрал не ту профессию, а этот парень... В общем, это большая ошибка. А он ещё и пытается быть милым, знаешь, как в дебильных фильмах про геев, — падре усмехается. — Он хочет за мной ухаживать, весь из себя заботливый, а я не хочу. Не могу. — Поэтому ты такой нервный? — Майк слегка склоняет голову набок. Честер вздыхает снова. — Он пытался затирать что-то про моё искупление, посттравматический синдром после армии и бог знает, что. Что я могу быть счастливым. Как будто... — Беннингтон глотает губами воздух, и Шинода подхватывает за него. — Это просто. — Да. Как будто это просто. — Ты служил? — Майк смотрит на него как будто совсем иначе. Честер чувствует, что снова сказал лишнего, и неопределённо пожимает плечами. — Элитные. Несколько лет. Мужчина медленно кивает. — А в тебе много сюрпризов. — Я другой человек. — Афганистан? — Ирак. Взгляд Честера будто стекленеет. В голосе слышится мертвенная пустота, будто оболочка, в которой до этого теплился слабый огонёк, совсем прогорела. Шинода знает этот взгляд. Шинода часто видит его в зеркале. — Тяжело. Он произносит лишь одно слово, и то, полушепотом. Потому что Майк, как никто другой, знает, что такую пустоту не заполнить ничем. Её заполняет время, и то не сразу, не через один год, и даже не через два. И часто случается, что это оставляет в тебе длинный незаживший рубец, из которого сочится гной, стоит только нечаянно задеть. Словом или прикосновением. — Нормально. Беннингтон улыбается слабо, и поди догадайся, это от похмелья или от воспоминаний, которые раздирают его грудную клетку изнутри. — Я сегодня слишком откровенный, — добавляет он. В глубине карих глаз на мгновение видно пляску тех самых чертей. Они разводят свой огонь среди глубоких вод чёрного омута, и это лучше, чем голая выжженная земля. Майк почему-то улыбается. — Мне нравится. Честер смотрит на него внимательно, словно ждёт подвох, но Шинода абсолютно искренен, и это сбивает с толку. Или нет? — Что будешь делать? — Не знаю. Хочу дать ему отворот, — падре чувствует себя девчонкой, которая делится с подружкой самыми секретными секретами. Майк не особо тянет на школьницу. — Он тебе нравится. — Вряд ли. Он слишком самоуверен, — Честер морщится, вспоминая тираду Дэйла за завтраком. — Я не люблю таких людей. И не люблю тех, кто шарится в моей голове без моего разрешения. — Знакомо, — Шинода улыбается. Беннингтону почти стыдно, потому что в этом слове он угадывает отражение их диалогов. С каких пор они вообще стали такими откровенными? — Как твои дела? — решаясь сменить тему, Честер закидывает ногу на ногу. — Убил бы за порядочный сэндвич, — Шинода усмехается, падре улыбается шире, хотя от шутки буквально чернеет вокруг. Это и правда забавно. Они молчат, но это молчание отличается от того, что было в самом начале. Оно спокойное, размеренное, полное облегчения и уверенности, что не стоит говорить лишнего, потому что тебя поймут и без слов. По взглядам, улыбке, ленивым нерасторопным движениям. — Хочешь, я принесу тебе сэндвич? Беннингтон запрокидывает голову назад, упирается затылком в стену и смотрит в потолок, крытый этими типично офисными квадратами из сжатого пенопласта. Лампа моргает. Честер тоже. — Думаешь, пропустят? — Майк улыбается, прижимаясь виском к решётке. Святой отец пожимает плечами и наконец опускает на мужчину взгляд. — Я договорюсь. Шинода почему-то в этом не сомневается. Лампа моргает. Честер вздыхает и садится на пол рядом с границей чужого пустого и холодного государства. Честер прижимается спиной к решётке. Честер не думает о том, что на полу грязно и холодно, не думает о том, что сейчас так просто схватить его за глотку и придушить, если сильно захочется. Майк осторожно касается пальцами его плеча и сжимает кожу под тканью рубашки. Соединение с раем потеряно.***
— НЕТ! Крик не человеческий, не живой, но оглушительно громкий, полный ужаса, отчаяния и осознания, что назад дороги никогда больше не будет. Ты не сможешь вернуться, поставить на паузу и взять передышку, теперь все, что тебе остаётся - кричать, разрывая лёгкие изнутри, разрывая глотку, разрывая душу. — Нет, нет, нет. Он повторяет, роняя на пол ключи от дома, повторяет, поскальзываясь на окровавленном полу, повторяет, падая на колени, повторяет, повторяет, повторяет. Он повторяет одно и то же слово, покачиваясь из стороны в сторону, и прижимает к себе бездыханное тело маленькой фарфоровой куклы, которая ещё днем была живым человеком. Он прижимается лбом к её лбу, измазывает светлые мягкие пряди в крови, он прижимается к её холодной щеке и повторяет снова, снова и снова. — Нет, нет. Посмотри на меня. Милая, посмотри на меня. ПОСМОТРИ! В его голосе столько отчаяния, что хватит на целую вселенную, в его ладонях помещается разрушенный мир. Он баюкает свою дочь в самый последний раз. Он покачивается, прижимаясь носом к её щеке, и плачет, так, как могу рыдать только те, кто потерял последнюю надежду своей жизни. Так плачут родители, осознавшие, что сын больше не вернётся с войны. Так плачут родители, осознавшие, что их дочь не вернётся со школы. Так плачут родители, которые понимают, что они остались совершенно одни, и больше не будет никого. Никого кроме них. Никого кроме мысли о том, что больше нет ни света, ни покоя. Так плачут родители, которые пережили своего ребёнка, осознавшие, что не смогли защитить его, хотя это - миссия, долг, который опускается на плечи с того самого момента, когда он впервые посмотрел в ваши глаза. Это молчаливое обещание, которое даёт себе каждый родитель, клятва, которую не произнести вслух, не сформулировать, не понять до конца. Это обет, который ты не имеешь права нарушить. Майк сжимает маленькие пальцы, касается каждого губами, зажмуривается и снова просит, умоляет, кричит, ненавидит и разбивается на тысячи, миллионы осколков. — Нет, нет. Нет. Вокруг него все в крови, он и сам есть кровь, вязкая и густая, уже свернувшаяся и оттого липкая. Он есть кровь, почерневшая, пахнущая солью, металлом, гнилью. Он - кровь, и он остывает, прижимаясь щекой к чужой щеке. Глядя в пустые глаза, в которых больше никогда не будет отражаться солнце. За окном воет сирена, и звук, прежде едва отличимый, становится громче с каждой секундой, но Майк не слышит ни того, как резко хлопает входная дверь, ни того, как ему что-то повторяют в спину. Он не слышит. Он не слышит, лишь прижимается щекой к чужой щеке. По комнате расползаются сине-красные огни полицейской машины. — О боже. Офицер отшатывается в сторону, подавляя острый приступ тошноты, и судорожно хватает пальцами рацию, зажимая кнопки на боковой панели. — Нужна скорая и подкрепление на угол Юг-Франклин и Олив-стрит, 174. Код 187*.
Примечания:
*Temple of the Dog - Hunger Strike
*код 187 - убийство.
