[padre nuestro]

[so where the fuck is your god now?]

      — Твою мать, — мужчина вздрагивает, отводя взгляд в сторону. Под пальцами покачивается собачка молнии.       — Ага. У вас тут давненько, наверное, не было такого веселья? — женщина в халате надувает перчатку, чтобы надевать было легче, и звонко хлопает себя по запястью тонкой резинкой черного латекса.       — Да, пожалуй, — слабая улыбка озаряет побледневшее лицо, и собеседник расстегивает молнию на плотном пакете.       — Разберёмся. Помоги перетащить её на стол.

***

      — Мне нужен адвокат.       — Он тебе не поможет.       — По закону я имею право на адвоката.       — Просто подпиши признание. Мы были там, Майк, у тебя нет другого выхода.       — Я невиновен.       — Посмотри на свои руки.       Полицейский вздыхает, откидываясь на жёсткую спинку стула. Шинода сглатывает ком, вставший поперёк горла, и опускает взгляд. Ему не дали ни умыться, ни стереть с пальцев запекшуюся кровь. Он чувствует, как стягивает кожу, и кажется, будто эта кровь прогрызается в каждую клеточку его тела.       Он задыхается. Глотает воздух губами и пытается сдержаться, но не может. И если вы видели, как трескается лёд на талой реке, если представляете, как волна цунами накрывает собой целые города, если осознаете, что такое извержение многолетнего вулкана, когда земля раскалывается под ногами на несколько частей, то вы сможете представить, что происходило где-то глубоко внутри человека, в одно мгновение потерявшего все.       — Что ты видишь?       — Я вижу ублюдка, который вместо того, чтобы слушать меня, идёт по самому простому пути. Я вижу бездарность, которая думает о том, как бы быстрее составить свои долбанные бумажки и пойти домой, выпить баночку пива, поболтать с любовницей, которую трахает в тайне от жены, я вижу человека, которому абсолютно плевать на все, что идёт вразрез с его мнением. Я требую адвоката. Мне нравится мысль, что такое гнилье, как ты, посидит на работе чуточку дольше.       Его слова режут острее ножа. Майк дрожит от злости, дёргает цепочкой наручников и скрипит зубами. Полицейский поднимается с места молча. Снисходительная улыбка растворяется на его губах, будто её и не было никогда.

***

      — Тяжеловато для первого раза, м? — женщина усмехается под тканью маски, блондин крепче сжимает планшет и отводит взгляд в сторону.       — С животными проще, их не ассоциируешь с собой.       — Бывает. К такому легко привыкнуть, была бы практика. Готов?        — Думаю, да.       — Ладно, — она кивает, ассистент щёлкает шариковой ручкой. — Труп доставлен в белой ночной рубашке с цветочным рисунком, с вставками на рукавах и груди в виде вышивки. Белье белое, другой одежды не имеется, украшений тоже, — эксперт ведёт пальцами по лёгкой ткани и забирается за шею, чтобы глянуть на ярлычок, — рубашка из хлопка. Имеет следы крови на груди, бёдрах, шее, и... — тело переворачивается на бок, — допиши, что на спине потёки тоже есть. В местах загрязнения мокрая.       Мужчина кивает, стараясь не поднимать глаз.       — Многочисленные разрезы в местах ранений, дополнительных повреждений ткани нет. Видимых следов спермы, рвотных масс нет, — женщина забирается рукой в маленький кармашек на груди и оборачивается, — Дэйл.       — М? — блондин поднимает голову.       — Проверяю, жив ты или тебя тоже пора вскрывать, — коротко смеётся судмедэксперт. — В кармане ничего нет.       — Понял, — мужчина отмечает прочерком соответствующую графу в распечатанном бланке. Ему совсем не до смеха.       — Труп женщины, 30-35 лет, худощавое телосложение, недостаток питания. Примерный вес — 56 при длине тела 167. Кожные покровы бледные, холодные на ощупь. Трупные пятна слабо выраженные, не захватывают всей нижней поверхности трупа, ограничены друг от друга, что свидетельствует о большой кровопотере перед смертью, — женщина под пристальным взглядом ассистента надавливает на кожу и отсчитывает время вместе с секундой стрелкой, кружащей по циферблату настенных часов. — При надавливании кожаный покров бледнеет по периферии и медленно восстанавливает свою первоначальную окраску.       Ладони очерчивают тело умершей, исследуя фактически каждый миллиметр. Этот жест слишком отточенный, слишком четкий, и Дэйл снова сглатывает ком тошноты, подступивший к горлу.       — При ударе ребром ладони по двуглавой мышце плеча образуется вмятина в проекции воздействия.       По загривку вниз проходит холодная волна. Судмедэксперт продолжает диктовать. Уотерс продолжает скрупулезно записывать все детали. Над головой ярко светит тощая длинная лампа. Запах дезинфицирующих средств въедается в мозг.       Что такое смерть? Вопрос, затрагивающий каждого без исключения, краеугольный камень философии и медицины, стоящий наравне с, пожалуй, вопросом о смысле жизни. Так что такое смерть? И стоит ли её бояться?       Платон после смерти Сократа, своего учителя, писал, передавая его слова во время афинского суда: "Бояться смерти есть не что иное, как думать, что знаешь то, чего не знаешь. Ведь никто не знает ни того, что такое смерть, ни того, не есть ли она для человека величайшее из благ, а все боятся ее, как будто знают наверное, что она есть величайшее из зол".* Многие древние цивилизации основывали культ смерти, радея, что после потери" земной" оболочки открываются врата в совершенно иную жизнь, и старались всеми силами скрасить времяпрепровождение по ту сторону.       Религия до сих пор продолжает давать многим надежду на то, что это действительно так, и в том отчасти основывается на трудах того же Сократа и его ученика. Душа и тело принадлежат двум разным мирам: душа происходит из вечного мира идей, куда возвращается после смерти тело, которое превращается в прах и тлен — именно эта мысль о бессмертии души стала тенденцией для христианства и в целом для европейской жизни на многие века. Иное отношение к смерти у стоиков: стремясь освободить человека от страха смерти, они указывают на её естественность наряду с рождением. Всё имеет свой конец, и человеческая жизнь тоже. Эпикур считал, что смерти нет ни для живых, ни для мёртвых, ведь лицом к лицу, по сути, никто с ней не встречается. Когда ты есть, смерти нет, когда есть смерть, тогда уже нет тебя. Вопрос жизни и смерти поднимался многими писателями, поэтами, художниками, и каждый воспринимал, ощущал...       — Дэйл?       Блондин моргает.       — Извини.       — Бывает, но отвлекаться все же не советую, — эксперт качает головой. Мужчина кивает и снова фокусируется на чужом монологе.       — Глаза приоткрыты, на роговице и зрачках просматриваются пятна Лярше. Хрящи и кости носа целы, носовые ходы свободны. Кости черепа целы. Рот закрыт, язык за линией неповрежденных зубов, полость рта свободна. Наруж- ные слуховые проходы свободны...       Тик-так — бьётся секундная стрелка, и снова обходит циферблат по кругу.       Тик-так. Пластиковая ручка поскрипывает в пальцах, сжавших её до напряжения.       Тик. Так.

***

      — Тебя обвиняют в убийстве первой степени, Майк.       Мужчина вздыхает, и Шинода, закрывая глаза, представляет себе, как он сжимает переносицу, качая головой.       — Тебе повезло, что они позволили поговорить со мной.       — Я невиновен, Джо. Ты же понимаешь.       — Доказательства не в твою пользу. Тебя нашли на месте преступления, всего в крови, на орудии убийства скорее всего твои отпечатки.       — Потому что это кухонный нож из моего, черт возьми, дома! — Майк срывается, хлопнув ладонью по холодной стене, и собеседник на том конце провода замолкает, позволяя будто бы вздохнуть поглубже.       Мужчина упирается лбом в стену. Считает до десяти.       — Извини.       — Я соболезную тебе. Но кто-то сильно постарался, чтобы тебя засадить. Ты работал в последнее время?       — Немного, — ноги не слушаются. Майк сглатывает вязкую слюну и садится на скамейку, опуская голову вниз. — Ничего серьёзного.       — Кто-то из прошлого знает, где ты?       — Ты наивно думаешь, что никто из моих прошлых клиентов не сможет узнать, где я живу? — брюнет горько улыбается, адвокат снова замолкает на несколько мгновений. — Джо, ты лучший, и я тебе доверяю. Я просто хочу, чтобы это безумие закончилось.       — Я смогу приехать не раньше, чем через два дня.       — Как скажешь.       — До моего приезда не разговаривай с полицией, не поддавайся на любые уловки, они будут пытаться вытянуть из тебя хоть что-то, чтобы засадить или подписать смертный приговор. Никаких журналистов, никаких исповедей.       — Я атеист, — Майк хмыкает, потирая ладонью лицо.       — Тебе пора уверовать, потому что дело пахнет дрянью, Майк.       Джо говорит только правду, и почему-то Шинода нутром чувствует, что он снова попал в яблочко.

***

      — Повреждения... На подбородке справа от средней линии светло-фиолетовый кровоподтек диаметром 1,5 см с нечеткими контурами, — женщина задумчиво смотрит на бледное лицо покойницы, и Дэйлу приходится подойти чуть ближе, чтобы не упустить сказанной вскользь детали. — На правой боковой поверхности шеи ближе к углу нижней челюсти кровоподтек 5х2.5 см, неправильной овальной формы, с нечеткими контурами, синеватого оттенка... В области левого угла нижней челюсти бледно-синий кровоподтек диаметром 2 см с нечеткими контурами. На передней поверхности правого плечевого сустава линейная поверхностная рана длиной 5 см с расхождением краев на 0.1 см с без отслоения по верхнему краю, углы раны острые, края ровные.       Женщина измеряет каждый порез тонкой линейкой, Дэйл ставит крестики ручкой на бумажном прототипе трупа, закреплённом на планшетке. Он знает процедуру, знает, что потом все материалы будут переданы полиции, которая будет копать глубже, соединять нити между собой и сможет, наконец, докопаться до правды.       Он надеется на справедливость системы правосудия, как если бы это была его жена и его дочь.       — Раны глубокие, не менее шестнадцати сантиметров, — эксперт поднимает взгляд на ассистента, — задеты внутренние органы. Лёгкое, печень, желудок — точнее пока сказать не могу. Нужно вскрывать.       Уотерс кивает и откладывает бумажки в сторону. Пластиковая ручка катится к краю стола и замирает в нескольких сантиметрах от падения.       Это будет долгая ночь.

***

      Майк дёргает ногой, сидя за решёткой. Наручники больно давят на запястья, зажатые слишком сильно каким-то порядочным офицером, имени которого Шинода даже не знает. Цепочка звенит, длинная тощая лампа на потолке подмигивает ему раз в несколько минут.       Он хочет, чтобы все это закончилось.       Хочет, чтобы это оказалось страшным сном, после которого просыпаешься в холодном поту и с облегчением вздыхаешь, осознавая, что сейчас все в порядке.       Но "сейчас" никак не наступает. "Сейчас" продолжается, удушая его, опустошая. "Сейчас" — петля, затягивающаяся на шее. "Сейчас" — это замедлившийся темп времени.       И стоит ему закрыть глаза, как он снова видит её. Холодную хрупкую фарфоровую куколку в его грубых тяжёлых руках.

***

      — Судебно-медицинский диагноз, — женщина закрывает глаза, будто пытаясь собраться с мыслями, пока Дэйл снимает окровавленные перчатки и щёлкает автоматической ручкой. Она стоит так несколько секунд, вздыхает и снова смотрит на женщину, заледеневшую на холодном металлическом столе. — Множественные колото-резаные раны груди и шеи, проникающие в грудную клетку, повреждение диафрагмы, левой доли печени, левой почки, трахеи, правой подключичной вены и верхней доли правого лёгкого, верхушки правого лёгкого, сквозное повреждение бедреной вены. Обильная кровопотеря: малокровие внутренних органов, островчатые светло-розово-красные трупные пятна, резкая бледность кожных покровов, остро выраженное трупное окоченение. Анализы будут готовы в течение суток, тогда сможем сказать что-то ещё.       Она потирает взмокший лоб тыльной стороной руки, запечатанной в тонкий латекс, и Уотерс кивает, опуская взгляд на кафельный пол.       — Не для протокола, — чуть помолчав, продолжает эксперт, и мужчина смотрит на неё вновь. — Выглядит это не лучше, чем расправа. Тот, кто сделал такое, или полнейший псих, или это расправа.       Блондин сглатывает ком тошноты, поднявшийся к горлу, и утыкается в отчёт, фиксируя окончание вскрытия: без двадцати пять утра.       Самое тяжёлое все еще впереди.

***

      Вскрывать ребёнка — что вскрывать куклу, модель на уроках анатомии, не настоящую копию человека. Сил нужно в разы меньше, чтобы раскрыть грудную клетку, чтобы зафиксировать повреждения, чтобы осознать, что это все же не шутка и не чья-то лекция, на которой профессор громко скажет: довольно, все молодцы.       Вскрывать ребёнка — что вскрывать куклу, и секционный нож соединяет дугой тонкого глубокого разреза правое и левое плечо: все равно что мост, построенный на чистой невинной земле. Эксперт сжимает в ладони рукоять пилы, ассистент скрупулезно записывает каждое, даже брошенное вскользь, слово, которое после превратится в полноценный отчёт и заключение.       Всё ведёт к чему-то. Одно является следствием другого, и, по сути, финиша не бывает. В глобальном плане ни одно движение не приходит к своему логическому завершению, и даже бабочка, хлопнув крыльями на одном конце земного шара, является причиной урагана на другом.       Дэйл облизывает пересохшие губы. Кровь собирается в сливе алой дорожкой.       Вскрывать ребёнка — все равно, что вскрывать куклу, и осознавать иное чертовски болезненно.

***

      — Я не знаю, на что вы надеялись, господин адвокат, — шериф кривит губы, смеряя приехавшего мужчину взглядом, в котором явно читается презрение, — но в залоге вашему клиенту отказано.       — Нужно попробовать любые варианты, — сдержанно улыбается Джо, поправляя галстук на шее, и протягивает ладонь за тонкой папкой. Шериф пропихивает бумаги в чужие пальцы.       — Объясните мне, — слова настигают адвоката уже когда тот дёргает ручку двери, чтобы оставить представителя закона за спиной.       Джо оборачивается, не убирая руки, и смотрит выжидающе.       — Объясните, зачем вы защищаете убийцу, мистер Ханн?       — Это не в вашей компетенции, шериф, - мужчина усмехается, — знать, почему я беру то или иное дело.       — Вы проиграете.       Они похожи на двух зверей, мягкой поступью очерчивающих территорию вокруг своей добычи. Война защиты и обвинения, беспощадная и порой более кровопролитная, чем само преступление. Ради победы любая из сторон сделает что угодно.       Суд — не более, чем бой гладиаторов, и пусть каждый удар тщательно взвешен, решение остаётся за императором или его свитой.       Джо медленно кивает. Отблеск улыбки скользит по его лицу, и этот отблеск похож на снисхождение, что в ту же секунду невыносимо бесит шерифа.       Адвокат мягко закрывает за собой дверь, снова четко разделив их стороны. Две стороны одной медали, монетки, которую вечно подбрасывает вверх слепая богиня. Дзынь — решка. Дзынь — орёл. Дзынь...       Ничьей никогда не будет.       Шериф вздыхает и откидывается на кресло, прикладывая к губам кончики пальцев. Шериф думает, и мысли его не так чисты. Шериф тянется к рабочему телефону и набирает короткий номер своей помощницы Джаннин, которая именно в этот момент вытаскивает из маленькой сумочки пилочку для ногтей.       — Джаннин, мне нужна вся информация по этому адвокату.       — Джо Хан? Этот азиат? — женщина тянется к стикеру у старенького монитора, зажимая трубку наклоненной к плечу головой.       — Да. Кто, откуда и как связан с Шинодой. Нужно быть или полным кретином, или хорошим другом, чтобы рвануть из соседнего штата ради чьей-то покоцанной шкурки. Если мы докажем конфликт интересов, адвоката придётся сменить, и защита потеряет время.       — Звучит отлично, шериф, — Джаннин улыбается, и её накрашенные перламутровой розовой помадой губы изгибаются, едва касаясь пластика телефона.       — Зайди ко мне через пять минут, — мужчина ослабляет ремень на брюках. — Я расскажу тебе ещё кое-что.       Пыльные жалюзи закрывают обзор на поднятую юбку, сжимающие столешницу ногти и ладонь, которая властно вжимает миловидное личико Джаннин в стол.       — Тебе нравится, да? Нравится? Грязная сука.       — Очень, — хмыкает Джо, убавляя звук в наушнике, и паркуется рядом с какой-то забегаловкой. — Ублюдок.       Маячок под столом похож на маленькую муху. Такой же чёрный и практически незаметный среди слоя пыли и человеческой лжи.       Суд — это всего лишь бои гладиаторов.